Список форумов Балет и Опера Балет и Опера
Форум для обсуждения тем, связанных с балетом и оперой
 
 FAQFAQ   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияВойти и проверить личные сообщения   ВходВход 

Общество Друзья Большого балета
2019-05
На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6
 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Балет и Опера -> Газетный киоск
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
atv
Заслуженный участник форума
Заслуженный участник форума


Зарегистрирован: 05.09.2003
Сообщения: 5024

СообщениеДобавлено: Чт Июн 13, 2019 11:44 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2019053203
Тема| Музыка, Опера, фестиваль «Территория», Электротеатр Станиславский, премьера, «Октавия. Трепанация», Персоналии, Дмитрий Курляндский, Борис Юхананов
Автор| Кадрия Мелади
Заголовок| «Сочинять музыку — это еще и каждый раз сочинять, что такое музыка»
КОМПОЗИТОР ДМИТРИЙ КУРЛЯНДСКИЙ О МОСКОВСКОЙ ПРЕМЬЕРЕ СВОЕЙ ОПЕРЫ «ОКТАВИЯ. ТРЕПАНАЦИЯ»

Где опубликовано| © Colta.ru
Дата публикации| 2019-05-30
Ссылка| https://www.colta.ru/articles/music_classic/21382-sochinyat-muzyku-eto-esche-i-kazhdyy-raz-sochinyat-chto-takoe-muzyka
Аннотация| ИНТЕРВЬЮ


Сцена из оперы «Октавия. Трепанация»
© Андрей Безукладников


Премьера оперы Дмитрия Курляндского в постановке Бориса Юхананова «Октавия. Трепанация» состоялась в 2017 году в Амстердаме в рамках Holland Festival. Либретто основано на эссе Льва Троцкого о Ленине (1924) и фрагментах приписываемой Сенеке пьесы о римском императоре Нероне, на сцене — огромная голова Ленина и скелеты кентавров. Получилось сложное, многосоставное произведение, где тема тирании проецируется на современный мир. 17—19 октября на сцене Электротеатра Станиславский в рамках фестиваля «Территория» состоится российская премьера оперы, по случаю чего Электротеатр объявил набор добровольцев в участвующую в спектакле Терракотовую армию, а Дмитрий Курляндский рассказал о препарации «Варшавянки» и трепанации тирании.

— Во время public talk после премьеры на Holland Festival вам и Борису Юхананову задали вопрос про время в этой опере. Тогда вы сказали, что в этой опере нет времени. Спустя два года изменилось ли что-то для вас?

— На самом деле, ничего не изменилось. Но «нет времени» — это я, видимо, ответил, исходя из природы музыкального материала. Там открытый материал, у которого, по сути, нет начала и конца. Наверное, так. Плюс нет привязки к конкретной исторической эпохе.

— «Нет времени» — значит, оно закольцовано?

— Я бы сказал, что оно бесконечно.
Отправная музыкальная точка этого проекта — начальные такты «Варшавянки». Буквально несколько секунд, которые я растянул электронным способом в 90 минут. Полученный материал пропускается через алгоритмы живой электроники, и на выходе мы имеем бесконечное пребывание внутри переливающихся спектров и гранул препарированной «Варшавянки», ее первых тактов.
Вот еще особенный момент, имеющий отношение ко времени. Понятно, что тема оперы и наличие Ленина на сцене привели меня к «Варшавянке», а ее самая известная запись — это запись хора Советской армии. Когда я только обратился к этой записи, начал с ней работать, случилась та страшная трагедия — весь этот хор рухнул в море по дороге в Сирию (в авиакатастрофе 25 декабря 2016 года под Сочи погибли 65 участников Академического ансамбля песни и пляски Российской армии имени Александрова. — Ред.). Это, конечно, заставило меня задуматься, напрячься, но не остановило. Я не пишу об этом в программе, но в какой-то мере можно сказать, что эта опера есть некий жест, оммаж этому событию. И все это связано с тиранией, политической проблематикой, естественно.
Вообще работа над оперой — во всяком случае, по моему опыту — начинает генерировать жизненный контекст, влиять на него. Какие-то жизненные события становятся частью материала, а материал, в свою очередь, неожиданным образом провоцирует свои отражения в жизни. Тогда начинает казаться, что ты пишешь не только музыку, но и саму жизнь. Это, конечно, отдает метафизикой, но так уж выходит.
На самом деле, сложно и в какой-то степени опасно работать с историей — она возвращается. Сама идея «Октавии» — поднять пласты тирании в очень широком смысле (не только, кстати, в политическом) и попробовать их препарировать. Здесь и тирания текста, и тирания звука и пространства, тирания визуального, тирания красоты. Мы с Борей называем «Октавию» оперой-операцией, результатом которой (есть у нас такая утопическая идея) станет удаление опухоли тирании из мозга тирана. Но чем это предприятие завершается — не буду раскрывать секрет.

— В 2017 году на фестивале с вашей оперой соседствовал документальный спектакль, который касался темы Brexit'а, а уже сейчас мировой контекст вокруг этой темы сильно поменялся. Как вы считаете, ваша опера спустя два года после премьеры будет иначе восприниматься?

— Для нашей страны контекст сильно не изменился. Узлы завязываются, и процессы — казалось бы, тупиковые — идут сквозь эти тупики, невзирая ни на что. Но если верить в живительную силу искусства (в кавычках или без), то после московской премьеры все опухоли должны будут рассосаться.

— Московская постановка будет как-то отличаться от амстердамской? Что-то поменялось?

— Поменялся, в первую очередь, театр. Опера писалась для Muziekgebouw в Амстердаме, а это очень большой зал. Там была девятиметровая голова Ленина. Там были 80 терракотовых воинов по 2,5 м ростом. Конечно, все это просто не помещается на сцену Электротеатра. Но мы изначально предполагали, что перенесем эту оперу в наш зал. Поэтому в декорациях была заложена такая версия. Новые сценические условия диктуют и новые мизансценические решения, поэтому я назвал бы это не адаптацией, а новой полноценной версией.

— Но в музыкальном материале ничего не меняется?

— Отчасти меняется. Камерное пространство повлияет, в первую очередь, на тип вокализации. В большом зале это была открытая подача, а здесь я планирую ее смягчить, сделать более сокровенной. Также в связи с изменениями мизансцен может поменяться продолжительность некоторых эпизодов.
— Сейчас многие художники обращаются к теме Советского Союза. Как вы думаете, почему?

— Наверное, это ответная реакция на настроения в обществе, на то, что происходит вокруг. Открытие некоторых памятников, оправдывание некоторых деятелей… Это контекст, в котором мы существуем, и художники, безусловно, волей-неволей в него вовлекаются. Даже если они сопротивляются этому вовлечению — это тоже своего рода реакция.
Но я бы не хотел привязывать «Октавию» только к советскому времени. Понятно, что отправная точка заказа — это фестиваль 2017 года, столетие революции. Понятно, что на сцене у нас известная голова. Но не только. На сцене Нерон. На сцене Терракотовая армия. Эти темы так же важны в опере, как и Ленин. Это три острых момента истории, когда тирания оказывалась принципом существования власти. На самом деле их было гораздо больше.

— Почему оперу решили показать в России именно сейчас?

— После голландской премьеры у нас было несколько переговоров на разных этапах. Кстати, прошли еще четыре исполнения в Италии, где была своя версия (она тоже родилась из-за параметров зала). Это очень большой проект, и наши большие театры, видимо, не готовы брать на себя какие-то риски — в том числе с возможными политическими оттенками. Ну и финансовые риски тоже — потому что это современная музыка, к которой в нашей стране доверия мало, а спектакль стоит дорого. Для обсуждавшейся еще в прошлом году московской премьеры я дописал оркестровую партию. Подразумевалось, что это будет увеличенная версия. Но в итоге мы отложили возможность такого большого исполнения. Эта версия еще ждет своей сцены. Даже не знаю, в Москве ли.

— Я понимаю, что голова Ленина появляется на сцене в связи с трепанацией. Но как появилась идея трепанации?

— Задумав оперу, мы с Борисом Юханановым встретились со Степаном Лукьяновым (художник-постановщик оперы. — Ред.) и поделились основными идеями. Буквально на следующее утро Степа прислал голову. А голова очень большая, она занимает половину сцены, соответственно, она должна сама стать сценой. Если голова — это сцена, значит, голову нужно вскрыть. Все очень логично.

— То есть сначала появилось вскрытие головы, а потом — трепанация в названии?

— Именно. И все это, что очень важно, формулировалось и придумывалось в самом начале моей работы над музыкой, параллельно. Мне лично как композитору очень важно понимать, откуда растет работа, какой контекст ее питает. Все должно быть проникнуто связями. Важно обнаружить, сформулировать мир, в который будет рождено произведение. Сочинять музыку — это не только сочинять звуки и ритмы: это еще и каждый раз сочинять, что такое музыка, сочинять среду ее звучания, сочинять ее восприятие, перенастраивать слушателя на другой принцип восприятия. В конце концов, сочинять слушателя. А в случае театра, оперы это коллективное творчество, в котором все авторы равны и необходимы друг другу. И музыка, и текст, и режиссура, и архитектура пространства, работа всех театральных цехов — это ветви единого организма.

— Кажется, что в этой вашей работе какое-то немыслимое количество пластов, которые между собой никак не связаны. Как строится партитура?

— Говоря о музыке, стоит вернуться к вопросу о трепанации, потому что она производится не только над головой Ленина и не только над феноменом тирании — то есть не только в концептуальном и материальном плане, но и в музыкальном тоже. Идея растяжения исходного звукового материала при помощи электронных средств приводит к тому, что запись гранулируется. Расщепляется на гранулы, молекулы звуков. Это тоже своего рода операция. И, оперируя «Варшавянку», я добываю из нее материал для всех своих арий. Можно сказать — это найденная музыка. Как есть найденное искусство, найденная литература, найденная поэзия.

— А как происходил этот процесс поиска?

— В результате препарации «Варшавянки» я получил довольно сложное сонорное облако, в которое стал вслушиваться, чтобы обнаружить там свои законы, связи. Так из этого вслушивания сначала появляется Сенека, потом — Нерон, за ним — Агриппина. Получилась система лейтмотивов, где каждому персонажу принадлежит собственная мелодия. Интересно, что в «Октавии» именно мелодическое письмо, которое для меня довольно нетипично.

— Получается, что оно как раз и стало отражением темы тирании?

— Да, главные герои поют строго нотированную музыку. Сама идея строгой нотации, тотальной фиксации — по сути, идея тоталитаристская: автор, фиксируя все параметры звуковой ткани, диктует исполнителю все, что тот должен делать, подчиняет его. Солисты существуют в такой тоталитаристской нотной парадигме. Все, кстати, кроме женщин. У Агриппины и Октавии ноты будто расплываются. На самом деле, этот плывущий материал — ламентация, то есть плач, печаль, прощание. Октавия уходит на смерть, а призрак Агриппины поет уже «оттуда». Все женщины у нас оказались либо на грани существования, либо уже за гранью. Позже оказывается, что ламенто — материал смерти каждого из наших персонажей.

— Какую роль во всем этом играет хор Терракотовой армии?

— Это отдельный слой. Хор — это народ. Народ, который у нас закован в костюмы Терракотовой армии. В этих костюмах они плохо слышат и практически ничего не видят, они как будто в гробах. Поэтому я не мог писать для них сложные вертикали, они просто не могли бы синхронизироваться. Для хора написаны специальные инструкции: им предлагается слушать и повторять звуки, которые доносятся извне. Услышал звук — подхвати его и тяни до конца дыхания. Отпел — следующий звук услышал, подхватил и так далее. То есть хор, народ, по сути, получает материал извне, у него нет собственного материала.

— А в партитуре что написано?

— Там инструкции текстовые, как взаимодействовать с окружающей звучащей средой.

— Я так понимаю, что для нашей премьеры будет открыт набор в терракотовый хор?

— Да, но в московской версии это будет не хор, а, скорее, балет — со своими художественными задачей и функцией.

— А у электроники тоже есть своя символическая функция?

— Безусловно. Материал, полученный мной из «Варшавянки», не звучит в чистом виде. В совместной работе с Олегом Макаровым, нашим саунд-артистом, мы разработали программу, которая подвергает этот изначальный материал пространственным и спектральным манипуляциям. Он гранулируется, разбрасывается по спектру, разбрасывается по пространству, и эта программа работает рандомно.
Для меня этот слой символизирует климат, стихию. Ведь никто не может повлиять на облака, которые меняют свою форму произвольно. Вот попробовали недавно разогнать их к известному дню — не удалось. Конечно, этот слой существует в определенных рамках, которые я назначаю, но где возникнет кульминация, где будет более густая, а где — более разреженная фактура, мы не знаем. Соответственно, когда хор реагирует на «климат», он реагирует на эти сгустки по-своему, а солисты существуют независимо, им «климат» не закон, они сами — закон.
Все эти описания очень сложны для понимания, но это никто и не должен понимать или различать (если нет специального желания). Это та контекстная база, которая позволила мне обнаружить материал и начать ориентироваться в нем. Слушателю достаточно слушать и смотреть — и выстраивать собственные связи и смыслы.

— После премьеры на public talk вас спросили: «А где дирижер?» — на что вы ответили: «Какой дирижер? Дирижер умер». Так где же дирижер?

— Здесь дирижером, регулирующим вертикаль действия, является режиссура. Вступления персонажей определяются их действиями и позициями на сцене.

— Как-то вы сказали, что эта опера открыла для вас смысл революции и произвела революцию в вас. Такое правда с вами случилось?

— Безусловно. Но если посмотреть на другие мои работы, то для меня каждая опера оказывается поворотом, выходом за пределы накопленного опыта. Так было с «Астероидом 62», с «Носферату», с «Октавией», с «Некийей», которая делалась в Центре Вознесенского. «Парасомнии» — это, наверное, самый далекий выход из себя. И «Сверлийцы», конечно. Я не знаю почему, но если камерная и инструментальная музыка для меня — композиторская лаборатория, в которой я последовательно развиваю какие-то идеи, идущие из предыдущих сочинений, то опера — это всегда выход в сторону, из себя.
Жду очередного выхода на какую-то совершенно другую территорию. И я даже не знаю куда, что приятно.

===========================
Все фото – по ссылке
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Елена С.
Модератор
Модератор


Зарегистрирован: 12.05.2003
Сообщения: 22129
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вт Июн 16, 2020 2:33 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2019053204
Тема| Музыка, Опера, БТ, Персоналии, Анна Аглатова
Автор| корр. TimeOut
Заголовок| Анна Аглатова, солистка Большого Театра: «Я расскажу историю любви»
Где опубликовано| © TimeOut
Дата публикации| 2019-05-08
Ссылка| https://www.timeout.ru/msk/feature/485230
Аннотация| ИНТЕРВЬЮ

Солистка Большого театра Анна Аглатова – о цели настоящего искусства, философии в романе Оруэлла и о том, почему петь в древнем амфитеатре Анталии для нее – особая миссия. Об этом и о многом другом TimeOut побеседовал с Анной.



Очаровательная молодая оперная дива, солистка Большого театра откроет первый Турецко – русский фестиваль в рамках перекрестного года Россия – Турция в Анталье. Ощущаете, что ваша миссия не только артистическая?

Анна Аглатова:
Я чувствую одновременно и гордость и волнение от того, что у меня есть шанс представлять Россию на таком важном фестивале. Я бы сказала, что это миссия культурного сближения наших двух стран. Сегодня в искусстве на первое место выходят такие цели, как просвещение, объединение, построение мостов между людьми и государствами. Ведь в искусстве в целом и музыке, в частности, нет языков, нет барьеров, многие столетия музыка объединяла людей, давала возможность реализовать себя вне зависимости от этнической принадлежности. И сейчас я невероятна воодушевлена тем, что своим творчеством, своим голосом смогу внести скромный вклад в укрепление отношений между Россией и Турцией.

Насколько комфортно будет петь в древнем амфитеатре в Сиде? Вы уже выступали в стенах древнего замка, но амфитеатр будете покорять своим сопрано впервые…

Анна Аглатова:
Я больше, чем уверена, что это будет восхитительный концерт. Когда я получила приглашение выступить в этом знаковом месте, я стала изучать историю и с удивлением узнала, что этот амфитеатр служил и ареной для жестоких гладиаторских боев при Римской империи, а позже был храмом под открытым небом. Мне кажется, что это очень символично. От варварства и жестокости – до обретения высших ценностей: познания себя и мира, служения Богу и людям. Именно в этом я вижу цель настоящего искусства – в движении к высокому. Мне кажется, что в Сиде будет особенная энергетика. И да, такой опыт у меня будет впервые, к тому же – это самая большая концертная площадка из всех, на которых мне приходилось выступать.

Ваше амплуа чаще всего – задорная героиня. Даже в «сдержанные» по своей сути характеры вы умеете привнести экспрессию. Ваша Микаэла в «Кармен» – не такая уж простушка. Как вам это удается?

Анна Аглатова:
В моем репертуаре довольно разные героини: это и трагическая Лиу в «Турандот», и хитрая красавица Розина в «Севильском цирюльнике», и серьезная влюбленная Микаэла в «Кармен». Всех их объединяет моя любовь к ним...ко всем...Все они истинные женщины! Я стараюсь воссоздать на сцене непохожие характеры. Но, надо признать, что без моей собственной энергии они были бы не мои, чужие...поэтому часть моей экспрессии, эмоциональности присутствует в каждой моей роли.

А какую Анну Аглатову увидит публика в анталийском Сиде?

Анна Аглатова:
Конечно, меня настоящую! Я всегда выхожу на сцену с радостью и стараюсь сделать своего зрителя счастливым.

Вы любите путешествовать? Есть ли такое место на земле, которое можете назвать своим вторым домом?

Анна Аглатова:
Путешествие – это неотъемлемая часть моей жизни. Не представляю себя постоянно на одном на месте. Обожаю приезжать в новые города, страны и изучать их! Неважно, утром я прилетела или вечером, иду гулять, дышать новым для себя воздухом, наполняться энергией нового места. А вот моим вторым дом стала Москва. Я родилась в Кисловодске, но половину свой жизни живу в Москве. Здесь и вся семья, все те, кого я люблю. В Москве я закончила Академию им.Гнесиных, в столице моя потрясающая работа в лучшем театре страны – Большом. Поэтому в моем сердце, все – таки, два дома: мой родной Кисловодск и Москва – моя жизнь и любовь.

Остается ли время в насыщенном графике на чтение книг? Какие любимые произведения и почему? Может какое – то произведение произвело неизгладимое впечатление или прочтение его стало судьбоносным? Расскажите об этом.

Чтение – самый главный антистресс для меня. Я читаю много, а какой именно жанр – зависит от настроения: английский юмор, фантастика, детективный роман. Одна из самых ярких, прочитанных за последнее время книг – роман Олдоса Хаксли «О дивный новый мир». Эта книга заставила меня о многом задуматься. Люблю философские романы.

Когда вы пришли в Большой, вы стали самой юной солисткой в истории театра. Взросление и истинное становление произошло уже в театре. Самый яркий ваш сценический опыт – какой?

Анна Аглатова:
В моей творческой жизни было довольно много ярких моментов. Это и знакомство с Пласидо Доминго, дуэт с Хосе Каррерасом, моя непростая, провокационная, но от этого еще более запоминающаяся и дорогая мне роль Морганы в совместной постановке Большого театра и фестиваля Экс – ан – Прованс. Но, пожалуй, самый волнительный из таких моментов – это мой первый выход на главную оперную сцены России – мой дебют в партии Нанетты. Я застала Большой театр до реконструкции. Его энергетика и красота тогда меня не просто очаровали, они заставили меня влюбиться в театр раз и навсегда.

Помните свой самый первый выход на сцену?

Анна Аглатова:
Мой первый выход на сцену состоялся, когда мне было всего 5 лет. Это был детский конкурс пианистов. Я мало, что помню, но волнение, которое я испытывала тогда и которое сейчас переросло в кураж перед выходом к зрителю, решило мою судьбу. Теперь я и сцена – неразрывное целое.

А ваш идеальный отдых – это...?

Анна Аглатова:
Мой идеальный отдых – отдых у воды...или в горах...но главное – тишина. Не люблю шумные пляжи и слишком популярные курорты.

В работе Анна Аглатова – перфекционистка?

Анна Аглатова:
Однозначно – да. Во всем. Но особенно – в вокале. Можно часами заниматься только ради нескольких страниц арии. Это сложно. Но иначе для меня нет смысла жить в творчестве.

Но вы считаете, что красивый голос – дело техники?

Анна Аглатова:
Нет, красивый голос – это природа. Тембр...с ним ничего не сделаешь. А вот технические приемы – это серьезная кропотливая работа. Выход на сцену для артиста – это всегда и личное высказывание, это рассказанная история.

Какую историю расскажет Анна Аглатова на фестивале в Анталье?

Анна Аглатова:
Я хочу радовать публику в этот вечер! Хочу, чтобы зрители получили удовольствие и, выходя из этого прекрасного места, которому уже более 2000 лет, они открыли бы что – то новое для себя в той музыке, которую мы исполним. Я расскажу историю любви. Ведь, в конечном счете, все что я исполняю на сцене – про любовь. Чтобы сердца слушателей были согреты любовью. Потому что именно она движет миром, всеми нами, и именно об этом я буду рассказывать в этот вечер.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Балет и Опера -> Газетный киоск Часовой пояс: GMT + 3
На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6
Страница 6 из 6

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Яндекс.Метрика