Балет и Опера

[Михаил Александрович]

«ДОН КИХОТ» НА ТРОИХ


Опрос газеты «Культура» по итогам сезона в жанре музыкального театра дал интересный результат (цитирую): «По оперно-музыкальному разделу в номинации "Персона сезона" на первое место вышел директор Михайловского театра Владимир Кехман, опередив таких признанных лидеров процесса, как Валерий Гергиев и Алексей Шалашов».

Михайловский театр уже показал в Москве две оперные постановки – «Сельскую честь» и «Любовный напиток». В балете «прозвучала» новая постановка «Жизели». Менее удачно, если судить по критике, получился широко разрекламированный «Спартак» с живыми тиграми. В труппе появились известные балетные звезды, в том числе вроде бы осел там и Денис Матвиенко, с которым никак, к моему сожалению, не мог договориться Большой театр.

Быстро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Михайловский театр вроде опровергает эту пословицу. За короткое время театр стал то ли «ньюсмейкером», то ли «хедлайнером» (плохо их различаю, прошу простить, если неправильно использую современный англояз).

Захотелось поговорить о феномене Михайловского театра. Да вот беда – не представлен никому из местных предержащих властей. Но в прессе в контексте лондонских гастролей неоднократно упоминался Михаил Мессерер, наш добрый знакомый по встрече в Бахрушинском музее, по недавнему интервью на форуме о «Пламени Парижа». Вот к нему я и обратился по электронной почте с вопросами. Михаил Григорьевич любезно ответил на них и даже снабдил несколькими фотографиями – с разрешения их автора, Анджелы Касэ (Angela Kase), за что я признателен им обоим. – М.А.

- Михаил Григорьевич, чем бы вы объяснили «феномен Кехмана»? В прессе его вначале несколько иронически представляли как фруктового короля. Но вот в Москве показали две «михайловские» оперы, и… В общем, я был приятно удивлен.

- Молодой и сверхэнергичный бизнесмен, знающий цену не только деньгам, но и времени, которое далеко не все ценят... что ж удивительного? Ко всему прочему, в театре умно подобрана отличная команда сотрудников, весьма компактная – не в пример большим оперным театрам. Они трудятся день и ночь, ибо каждому из них не на кого переложить даже часть своих обязанностей, вся ответственность только на них и они всё выполняют на 101% – предельно ясно с кого спросится. Результат налицо – сложные гастроли в Лондон были организованы в рекордно короткие сроки. Это очень толковые люди.

- Каково состояние балетной труппы Михайловского театра? Ее пока Москве не показывали. Понимаете, у меня есть определенный скепсис. Можно пригласить нескольких звезд, но труппу делает кордебалет, а его быстро не воспитаешь.

- А педагоги, которых вы забыли упомянуть? Может, труппа с них начинается, не со звезд. В Михайловском театре сейчас работают знаменитые Алла Осипенко и Никита Долгушин. Кроме того, в этой труппе мне посчастливилось наблюдать прекрасную работу и других педагогов-репетиторов: как с солистами, так и с кордебалетом там работают высокопрофессиональные люди, мастера. Кстати, работа с кордебалетом всегда особенно трудна. А учитывая, что сливки выпускников балетных школ, по понятным причинам, в первую очередь попадают – это не секрет – в Мариинский и Большой, тот факт, что Михайловский балет танцует на удивление ровно и слаженно – во многом заслуга его педагогического состава.

– Про себя вы умолчали из скромности? В прессе упоминалось, что вы и мастер-классы давали в Михайловском балете (высказывалось мнение, что они содействовали успеху труппы), и даже репетировали репертуар – возобновленные вами номера, «Пахиту».

- Спасибо за лестные слова. Но в дополнение к собственным педагогам усилиями Фонда Рузиматова в последнее время в театр приглашались также известные педагоги из Парижа, а с приглашенными педагогами труппа всегда подтягивается. Я же, кроме мастер-классов и шлифовки исполнителей в восстановленных мною номерах, вроде больше ничего и не сделал... Ну, может, одно-два замечания Кате Борченко по поводу ее Пахиты, да нескольких незначительных советов Марату Шемиунову в партии Люсьена. Но то были мелочи... большего им и не требовалось – у них блестящие репетиторы.

– И как смотрится Рузиматов на административной должности?

- Я хорошо знаю Фаруха Рузиматова еще по его звездным выступлениям с Американским балетным театром (я там вел уроки), а в дальнейшем Фарух занимался на моих мастер-классах в Мариинском балете. Михайловскому театру повезло, что они выбрали такого худрука – Артиста с большой буквы и человека вдумчивого, хорошо знающего не только русский балет, но обладающего широким, глобальным кругозором. И его международная слава тоже на пользу возглавляемой им труппе. Правда, тут есть небольшая проблема: во время гастролей с ним совершенно невозможно было ходить по театральному району вблизи театра Ковент-Гарден – его все время останавливают для получения автографов! К слову, та же проблема возникала у меня во время лондонских прогулок с Барышниковым.

- Кем выбирается репертуар?

- В балете – художественным руководителем Рузиматовым. Но, как и в любом театре, гендиректор не может не влиять на всё происходящее.

- В прессе писали также, что вы принимали участие в составлении программы гастролей в Лондоне. Это так?

- Когда у Фаруха Рузиматова и у Владимира Кехмана зародилась идея организовать гастроли в Лондоне, то Фарух решил посоветоваться со мной по поводу того, какой репертуар, на мой взгляд, понравился бы англичанам. Я счел обращение Михайловского театра за честь, и мы обсудили несколько вариантов названий для показа в лондонском Колизее – вопрос ответственный, ибо речь шла о том, что после первого же сезона Рузиматова в новой для него должности стал возможным вывоз труппы на престижную европейскую площадку.



«Жизель». Ирина Перрен и Денис Матвиенко

– И вы вместе решили показать Лондону нового «Спартака», имевшего не самую лучшую прессу на Родине?

- Во-первых, «вместе» – слишком сильно сказано, моя роль была весьма скромной: в театре есть гендиректор и художественный руководитель балета. Во-вторых, все же мы не должны забывать, что «Спартак» – визитная карточка сезона 2007/2008. Его было просто необходимо показать и в Лондоне. Нужно помнить и про то, что ни одна труппа мира не может быть на 100% уверена, что билеты на ее гастроли в огромном Колизее будут проданы, а новый «Спартак» – «приманка» для все повидавших зрителей Британии.

Правда, на практике получилось так, что Колизей был заполнен не только на «Спартаках», но и на тонко отредактированной Никитой Долгушиным «Жизели», ну и, конечно, на заключительном гала – финальном аккорде гастролей, в чем лично я и не сомневался.

Для третьей части гала – дивертисмента – Фарух попросил, чтоб я сделал что-то из ударных номеров старо-московского концертного репертуара, неизменно пользовавшихся успехом на первых гастролях Большого в Лондоне. Не уверен, но, возможно, многочисленные лондонские балетоманы-старожилы, большие поклонники Рузиматова, навели его на эту мысль. В результате, как вы знаете, я восстановил па де труа «Океан и жемчужины» Горского и дуэт «Весенние воды» Асафа Мессерера.

…
«Океан и жемчужины». Андрей Яхнюк, Сабина Яппарова, Анна Журавлева

– Частный вопрос, но как только услышал о восстановлении этого номера, сразу же засомневался, кто из современных Михайловских балерин сделает знаменитую «рыбку вперед ногами»?

- Зря сомневались, эта «рыбка» была – ее отлично выполнила Ирина Перрен.

…
«Весенние воды». Ирина Перрен и Марат Шемиунов

– Хорошо, мои поздравления и вам, и балерине. Хотелось бы посмотреть «живьем». Михайловский театр не планирует гастроли в Москве? В какой-то момент в прошлом сезоне в Большом был объявлен их «Спартак», но потом заменили на оперу.

- Об этом надо спросить Фаруха Рузиматова и Владимира Кехмана.

– Все-таки возвращаюсь к «Спартаку». Давно живя и работая в Лондоне, что думаете по поводу разницы в восприятии михайловского «Спартака» британскими критиками и местными зрителями?

- Подобная разница нередко имеет место, не только в Лондоне. Разве в Москве или Петербурге критики и зрители всегда единодушны в оценках спектаклей? Иногда – да, иногда – нет. Они смотрят разными глазами.

Михайловский «Спартак» имел большой успех у зала. Гигантская золоченая чаша Колизея была заполнена на всех представлениях, несмотря на сразу же вышедшие рецензии – некоторые из которых были ожидаемо весьма критическими, хотя ставили и четыре звезды, что очень высоко для Лондона. Дело, в частности, в том, что не все молодое поколение критиков в Англии любит «Спартак» в принципе. Например, одна известная балетная журналистка сказала, что даже один «Спартак» – это одним «Спартаком» больше, чем нужно... Думаю, критические голоса затихли бы только в том случае, если б новый спектакль оказался явно лучше предшественников. Но английские зрители, любящие масштабные спектакли, во мнение газет, как видите, не вникают.

…
«Спартак». Ирина Перрен и Андрей Касьяненко

– Восстановленные вами «Весенние воды» – это из ударного старомосковского репертуара. Мне немного обидно, что его «вспоминают» в Питере, а не в Москве. Разве плохо бы станцевали номер Маша Александрова или Наташа Осипова?

- А кто говорит, что московские балерины не справились бы? Знаете, мне хотелось бы – я неисправимый романтик! – чтобы все столичные труппы владели как авангардным репертуаром международного класса, так и классикой конца XIХ века и старинной хореографией. При этом, однако, не забывая того ценного, что было сделано на их сценах за 70 лет советского периода. При разнообразии репертуара танцовщики совершенствуются. К тому же, по-моему, труппам хорошо бы иметь готовые концертные программы.

– Иными словами, чтобы умели танцевать всё. Ну что ж, благими намерениями… Михаил Григорьевич, откуда у вас, человека, работающего в западном балете, интерес к хореографии советского периода? Влияет образование, полученное в МАХУ?

- Тешу себя надеждой, что в балете у меня все-таки более или менее широкие интересы. Несмотря на работу на Западе, где в почете русская дореволюционная классика, не могу не ценить и высокое мастерство постановщиков в спектаклях советского «золотого фонда»: лучшие из них могли бы еще долго служить новым поколениям артистов и зрителей. Но только если за этим фондом по-хозяйски следить, как за своим достоянием. Эти балеты будут смотреться, лишь будучи хорошо восстановленными. В Большом театре, например, помимо «Пламени Парижа» Алексей Ратманский упоминал и «Красный мак», и «Лауренсию». Список, думаю, неполный... Хотя, к сожалению, не так уж много существует балетных партитур. Как на Западе, так и в России.

- Вы слышали о скандале со «Скрябинианой» в Большом в прошедшем сезоне?

- Что-то слышал... Но, может, не возникло бы проблем, если б хореография гения ХХ века не сходила со сцены Большого? Как и многие, я всегда считал, что Голейзовский должен быть представлен в репертуаре Большого театра (в этом случае им, пожалуй, могли бы давно заинтересоваться и западные труппы, которым, как и российским театрам, тоже постоянно требуются новые названия). В идеале хотелось бы иметь – пусть хоть по одному балету – Горского, Голейзовского, Лавровского, Захарова. Ну а «Лауренсию» Чабукиани – так просто срочно. Сейчас есть один «Дон Кихот» на троих – на Горского, Голейзовского и Захарова.

– Вы находите, что есть реальная возможность экспортного показа работ этих авторов?

- Помню, тройку лет тому назад, на гастролях Мариинского в Ковент-Гарден столпотворение на «Ромео и Джульетте» Лавровского-Радлова с Дианой Вишневой, с Евгенией Образцовой. И если не ошибаюсь, еще сезона на два ранее они этот спектакль тоже привозили, кажется именно тогда я увидел в роли Джульетты Майю Думченко. Я не думаю, что существуют принципиальные проблемы с вывозом подобного репертуара – не одни ведь российские зрители любят добротные спектакли. Но только, опять же, если достойно восстановить и хорошо исполнить.

- Вы успешно восстановили «Класс-концерт» в Большом, сейчас вот концертные номера в Михайловском. Все эти работы были показаны в Лондоне и пришлись там по душе. А взялись ли бы вы воссоздать что-то еще из произведений советского периода – скажем, для Большого или Михайловского?

- Можно бы подумать...

- И если да, то что конкретно?

- Пусть это останется секретом фирмы...

© М. А. Смондырев

[Михаил Александрович]

Сегодня праздник у девчат, сегодня в клубе танцы
Блиц-интервью после репетиции «женской тройчатки»

На вчерашней генеральной мне удалось в антрактах и после спектакля коротко расспросить двух замечательных людей, которых, в общем-то, особо представлять и не надо. Разве что для порядка.

Леонид Аркадьевич Десятников – один из самых исполняемых современных композиторов, автор музыки к кинофильмам, операм, балетам. Сочинение «Русские сезоны» для скрипки соло, сопрано и струнного оркестра впервые исполнялось Гидоном Кремером и его коллективом «Камерата Балтика».

Олег Романович Левенков – в прошлом танцовщик Пермского балета, а ныне – доктор искусствоведения, профессор Пермского университета, один из крупнейших знатоков и исследователей творчества Баланчина, автор первой монографии о Баланчине на русском языке (Часть I, Пермь, 2007), инициатор и руководитель проекта «Баланчин в Перми» (результатом которого стали постановки "Серенады", "Кончерто барокко", "Вариаций Доницетти", "Сомнамбулы", "Ballet Imperial"), директор Международного фестиваля "Дягилевские сезоны: Пермь - Петербург - Париж".


I. Антракт после «ПАХИТЫ» - Олег Левенков

- Пожалуйста, Олег Романович, Ваши впечатления в целом о новой редакции старинного Гран па?

- Безусловно замечательная работа, очень полезная для труппы Большого театра, которая в значительной степени омолодилась за последние годы. Новое поколение будет проходить через такое классическое наследие, и это превосходно. Надо сказать, что сама версия «Пахиты» сделана очень интересно, хотя некоторые подобные вещи уже были на сцене Мариинского театра. Самое главное достоинство новой постановки – чистота хореографического стиля. «Пахита» Большого театра – спектакль, стильный во всех отношениях: и в оформлении, и в костюмах, и в музыкальном отношении, но особенно это справедливо в отношении хореографии. Огромное количество нюансов, координационных вещей, которые обычно со временем уходят, становятся все проще, геометричнее. А здесь много деталей, много контрапоста в положениях тела и рук…

- ???

- Например, тело поворачивается налево, а голова – направо. Это игра сочленений, и здесь много мелких движений. Конечно, мужская вариация стала гораздо сложнее. С другой стороны, в старину тоже было много виртуозных вещей, которые мы забыли. Два тура без препарасьона, большое количество заносок, и так далее. В этой «Пахите» теперь представлено множество приемов старинного танца, старинной техники, сложностей старинных, и это просто замечательно. Потому что расширяет лексикон, возможности актеров, представления людей о классическом танце. Все это – заслуга в первую очередь постановщика, Юрия Петровича Бурлака.

- Как Вам исполнение, приглянулось ли?

- Женские вариации – одна лучше другой. Балерины есть балерины, ни Надежда Грачева вчера, ни Мария Александрова сегодня не нуждаются ни в какой апробации. Выглядели просто замечательно, опытные балерины, каждая из которых внесла свои краски, свое отношение, свое мастерство, умение общаться с публикой. И кавалеры у них тоже были очень достойны.

Может быть, особо надо сказать о нескольких солистках. Об Анастасии Горячевой в па-де-труа и о Екатерине Крысановой в прыжковой вариации - это просто явление. И, конечно, о Екатерине Шипулиной – танцевала даже более чем грациозно: были те легкость и воздушность, элевационные темпы, о которых писали балетоманы в старину. Когда человек не прыгает, а парит, находясь в движении, даже в элементарном передвижении по сцене – в па де бурре и т.д., и т.п. И хотя все девушки, повторюсь, были исключительно хороши, в исполнении именно этих вариаций есть достоинства, которые мы редко видим на сцене. Есть своеобразие технологических приемов, нюансы в выборе движений, не расхожая, не стереотипная техника исполнения, и т.д. и т.д. Ну и сама их хореография выделяется, лексика не столь стереотипна.

- А Вам не показалось, что почти все вариации что-то напоминают? Вроде взяты из забытых балетов Петипа, а видишь знакомое по тем сохранившимся балетам, что идут на наших сценах.

- Батюшки, так они все из одного теста сделаны. Нельзя сказать, что все вариации – на одно лицо, но они все по одному рецепту приготовлены - на одной лексике, на одних и тех же наигранных комбинациях. Ваше наблюдение вполне естественно. Множество комбинаций взято из класса, ведь все переплетено. Презумпция школьности: из классного экзерсиса все переносится на сцену, переносится и переносится, уже веками. «Вариационность» заложена уже в самом экзерсисе.

В общем, не будем отвлекаться. «Пахита» исполнена просто прекрасно. Это парадный спектакль, который должен радовать публику. Он создан для зрителей, и для актеров, для удовольствия тех и других в равной степени.

II. Антракт после «РУССКИХ СЕЗОНОВ» - Леонид Десятников

- Маэстро, насколько адекватным показалось Вам воплощение Вашей музыки Алексеем Ратманским, насколько точно хореограф передал настроение, которое хотел создать композитор?

- С моей точки зрения, постановка абсолютно адекватна. Я убедился в этом давно, увидев видеозапись нью-йоркского спектакля. И понял, что это – абсолютно то самое, что я бы сам хотел сказать и выразить, если бы был хореографом. С моей точки зрения, Алексей Осипович Ратманский очень точно уловил дух и интонации этой музыки. Ее нельзя определить только как ироническую, или только пафосную, здесь есть смешение каких-то противоречивых настроений.

– Значат ли слова об абсолютной адекватности хореографии Ратманского Вашей музыке, что Вам меньше понравилась постановка Аллы Сигаловой, которую новосибирцы привозили в Москву на «Золотую Маску»?

- Я не могу сказать, что мне не понравилась постановка Сигаловой. Но, как мне кажется, ее постановка – довольно своевольный артистический жест, осуществленный немножко перпендикулярно по отношению к музыке. Алла не скрывает, что сделала свой спектакль, как оммаж дягилевской антрепризе. Этого, с моей точки зрения, совершенно нет в моей музыке. Но, конечно, Сигалова имеет право на любое высказывание, и я ни в коем случае не могу протестовать.

– Как Вам исполнение балета?

По-моему, исполнители еще не очень вошли в этот спектакль. За исключением некоторых. Я думаю, надо выделить Наташу Осипову, которая выступала вчера, и Андрея Меркурьева. Дальнейшее – молчание.

– Это ведь не первое Ваше сотрудничество с Алексеем Ратманским?

- Как раз «Русские сезоны» - хронологически наша первая совместная работа. Потом были «Вываливающиеся старухи», но в Москве эти балеты появились в обратном порядке. Статус «Старух» неясен, непонятно, как и где его показывать. Он предназначен для маленького не буржуазного зала. В Большом театре есть только одно такое помещение – Большой репетиционный зал наверху, там и показали «Старух» на «Мастерских». Но БРЗ почти никогда не используется как коммерческий зал. Поэтом «Старух» затруднительно включить в репертуар, слишком камерный балет.

- Что ж, возможно, он найдет пристанище на осеннем сезоне АБТ в Сити Центре, хотя там будут совсем непонятны стихи. Вы не любите писать музыку для буржуазной публики?

- Я вообще не думаю о публике, когда пишу. Если она приходит, я не выгоняю ее. Пусть приходит, тоже может чему-то научиться.

- Надеюсь, эти балеты не были последними в вашем содружестве. Говорят, Вы пишете музыку к новой большой постановке Алексея Ратманского?

- Я только начал писать. Но потом прервался – есть другая работа, которую мне надо завершить раньше. Но да, конечно, я буду делать эту работу, я преисполнен большого энтузиазма.

- Речь идет об «Утраченных иллюзиях»?

- Название вещи официально еще не объявлено, театр не заявлял об этой постановке, поэтому я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть.

– Так это у нас не объявлено, а у них на Западе… «Фигаро» вот давно написала. Но будем уважать чужие секреты, и раз так, то давайте говорить в сослагательном наклонении. В 30-е годы был поставлен балет Захарова, где герой одноименного романа Бальзака, юный поэт Люсьен де Рюбампре, стал молодым композитором, а действие разворачивалось за кулисами парижской Гранд Опера. Если бы Вы писали музыку именно для спектакля по мотивам этого романа, сохранили бы старое либретто, остался бы герой композитором, не превратился бы в молодого хореографа с утраченными иллюзиями?

- Мне очень хорошо известно о превращении Люсьена в композитора. Это значит, что если мы действительно занимаемся такой постановкой, то и в будущем на сцене появится композитор. Мы бы базировались на либретто, которое взял Асафьев для своего балета. Оно стало бы основой нашего либретто, и мы бы сохранили 80% от старого. Но все своим чередом, не волнуйтесь.

Мне оставалось поблагодарить маэстро Десятникова за спонтанное интервью, и продолжить разговор с Олегом Левенковым.

III. После «СИМФОНИИ ДО МАЖОР» - Олег Левенков

– Итак, Вы посмотрели «Русские сезоны»…

- Тут потруднее дать оценку, надо больше смотреть. Само название хитрое, не совсем обычное у этого произведения. Первая ассоциация, естественно, с «Русскими сезонами» Дягилева. Но это поверхностно, на самом деле – «Русские времена года», на английском это так и понимают. Но не банальные двенадцать месяцев, не календарные времена года… В русском языке есть хорошее слово «пора». Пора любви, пора негодования, пора страдания, пора начинаний, пора расставаний, пора свершений… И вот из этих эпизодов составлен календарь разных состояний души – это здесь главное достоинство хореографа, календарь эмоций. Наряду с «Лунным Пьеро» - работа зрелого мастера. Удивительно, что Ратманский говорит своим языком в наше время, когда лексика перегружена, царит постмодернистское многословие, постмодернистская всеядность, имеется такое изобилие приемов постмодернистского периода. Наверно, легче, когда слов не хватает, чем когда их слишком много. В упомянутых работах я отмечаю своеобразие хореографического языка Ратманского.

Что касается исполнителей, то они танцуют с необыкновенной увлеченностью, с необыкновенной страстью, и лидировать среди них чрезвычайно сложно. Но тем не менее, и Светлане Захаровой, и Наташе Осиповой, и Андрею Меркурьеву это удается.

- Но здесь не было Осиповой, в роли солистки в красном в этом составе неожиданно выступала Настя Меськова…

- Да, знаю, но я видел Наташу вчера. Меськова хороша, не хуже Осиповой, по-своему хороша. Но я все-таки выделяю Осипову - вместе с Захаровой и Меркурьевым.

В общем, «Русские сезоны» - работа зрелого мастера, где удалось передать разные состояния души. Она свидетельствует о движении театра вместе со временем, что очень важно. А такое ведь характерно сегодня далеко не для всех балетных трупп страны.

Ну и чтобы закончить: Баланчина в Большом стали танцевать лучше, чем тогда, на возобновлении после перерыва. Девушки все хороши. По сравнению с тем периодом я бы выделил мужчин – сейчас танцуют гораздо легче, гораздо энергичнее, в танцовщиках чувствуется порода.

Ну что ж, мнения понятны, и я еще раз благодарю маэстро Десятникова и профессора Левенкова за любезность и внимание к форуму. Сегодня - ПРЕМЬЕРА! И каждый получит свою личную порцию впечатлений.

© М.А.Смондырев

[Михаил Александрович]

В приложении к газете «Коммерсант» (Weekend, 31.10.2008) был опубликован очерк Татьяны Кузнецовой о Наталье Осиповой. В нем использованы небольшие фрагменты долгой беседы журналистки с балериной, представляющие, на мой взгляд, несомненный интерес для любителей балета. Татьяна Кузнецова пошла нам навстречу и любезно предоставила для публикации на форуме полный текст этого интервью. М.А.



В принципе, я абсолютно нормальная девчонка…
Видимо, немножко сумасшедшая.

Татьяна Кузнецова
(для forum.balletfriends.ru)


I. Открытие Америки

- В начале этого сезона сайт Aмериканского балетного театра (АБТ) вывесил свое весеннее расписание. Там вы значитесь как приглашенная солистка. Что и когда вы будете танцевать в Нью-Йорке?

- «Жизель» и две «Сильфиды» в июне. Я должна приехать в Нью-Йорк заранее, чтобы участвовать во всех репетициях и прогонах, назначенных АБТ. (Даты спектаклей уже известны: "Жизель" 13 июня, "Сильфида" 17 и 19 июня - М.А.)

- Приглашение в АБТ как-то связано с приходом туда Алексея Ратманского?

- С переходом Ратманского приглашение не связано, в первый раз меня приглашали еще в прошлом сезоне. Я слышала, меня рекомендовала Нина Ананиашвили, за что я ей безумно благодарна. Меня звали на две «Баядерки», но я не смогла поехать – у нас как раз тогда выпускали «Пламя Парижа».

А весной 2008-го мы с Ваней (Васильевым – ТК) танцевали в Нью-Йорке (на финальном концерте America Youth Grand Prix – ТК). И после него Кевин Маккензи (руководитель AБТ – ТК) уже лично сказал, что хочет меня пригласить. Потом мы долго общались с AБТ через электронную почту, и вот дообщались. Когда мне предложили подписать контракт, я пошла в сентябре к Ратманскому, у него как раз сидел Бурлака. Попросила разрешения станцевать в Нью-Йорке с АБТ, и мне разрешили. Мне это интересно -- новая труппа, новые партнеры, новый город, новая публика.

- Американский Интернет предвкушает ваш приезд и хором подбирает вам партнеров. А вы бы с кем хотели танцевать?

- Я видела довольно много спектаклей АБТ, но досконально всех солистов не знаю. Мне бы хотелось, чтобы мои партнеры были трогательными. (Имена партнеров сейчас уже известны: Альберт - Итан Стифель, Джеймс – Дэвид Холберг. М.А.).

- В Большом на вашем «Пламени Парижа» была замечена Ирина Колпакова, которая в АБТ репетирует русский репертуар. Она к вам подходила после спектакля?

- Да, мы познакомились, зная о предстоящем сотрудничестве. Они с Мариной Викторовной (Кондратьевой – ТК) дружат. Ирина Александровна сказала, что с радостью меня ждет. Ей наш спектакль очень понравился.

II. Полеты не во сне

- В начале сезона вы станцевали «Сильфиду» в Цюрихе. Как все получилось?

— Прилетела — сразу на репетицию. Умерла, ведь у меня накануне было "Пламя Парижа" в Москве. На следующий день еще порепетировали. Станцевала. Не умерла.

- Это было ваше первое выступление с иностранной труппой?

- Да. Поэтому я рвалась, мне очень хотелось, интересно ведь. Не могу сказать, что у меня здесь мало спектаклей. Но я, видимо, немножко сумасшедшая, мне постоянно не хватает работы -- я себя хорошо чувствую только когда у меня куча всего. Тогда я счастлива, тогда я в настоящей форме. Тем более, если речь о «Сильфиде». Я ее дико полюбила, и Йохану Кобборгу нравлюсь в этой партии, он поверил в меня, и очень просил станцевать в Цюрихе. Я с радостью поехала - ведь он поверил в меня.

- А когда вы сами поверили, что станцуете «Сильфиду»?

- Спектакль давно шел в театре, но мне даже не снился. Я явно не романтическая танцовщица, и это понимаю. Понимаю, что у меня не та фактура. Я не могу встать в какую-то безумно красивую позу, создать облик романтический -- это не мое. Но в романтических балетах мне ужасно интересно: там такая глубина, столько всего можно найти, чтобы сделать партию именно своей.

Когда Кобборг приехал в Москву отбирать составы и сказал мне, что был бы очень рад, если бы я танцевала в его спектакле, я безумно удивилась. Он меня видел на гастролях в Лондоне, мы иногда пересекались на концертах, а в Москве он попал на мою «Жизель» и на «Дон Кихота», так что он меня достаточно хорошо знал. И почему-то решил, что я должна станцевать премьеру.

Я думала, что после трех репетиций он откажется от своих мыслей сразу же. Это самая непростая для меня партия. И по стилистике и по всему. Мне было безумно тяжело так сильно себя перестраивать. В прежней «Сильфиде» какие-то допускались вольности, там можно было всплакнуть или что-то свое сделать. А тут Йохан абсолютно нас устаканивал. Не позволял никакой отсебятины, никаких необдуманных жестов. Все было разложено по полочкам. И все эмоции должны быть спрятаны внутри. А я привыкла на сцене открыто выражать все, что чувствую, и никак не могла перестроить себя. Думала, выгонит после трех репетиций. А потом все как-то получилось.

-- У вас даже прыжок изменился – исчезло всякое усилие при толчке. Выглядит так, будто вы подвешены на лонже.

-- Это само пришло, когда датский стиль поймала: тут толчок другой. Но на репетициях было безумно тяжело.

- В Цюрихе был успех?

- Да. Джеймса танцевал Стас Ермаков, русский мальчик. Все получилось очень легко, мы сами удивились. Видимо Йохан очень хорошо все отрепетировал и с нами в Большом, и с ними в Цюрихе. Я была поражена. После спектакля подошел Хайнц Шпёрли и сказал, что лучшего он себе и представить не мог. А Кобборг меня отрекомендовал как вообще одну из самых лучших Сильфид современности. Было очень приятно. Публика замечательная. Театр очень красивый, старинный, мне там понравилось. Вышел директор труппы, подарил цветы, как бы представил публике, а весь кордебалет в конце спектакля аплодировал.

III. Искусство – это когда через край

- По партнерским отношениям «Сильфида» -- простой балет, ведь партнер там к вам даже не прикасается? А какой балет самый зависимый от партнера?

- Мне кажется, без взаимной связи девочки с мальчиком любой спектакль не получится. Тот же Кобборг -- он не особо парился над нашей техникой, это мы в основном с педагогами репетировали. А вот такие банальные мизансцены – «я тебя люблю больше всех на свете», и «я тебя видела в лесу», - мы это отрабатывали просто часами.

Самый трудный в партнерском плане балет – «Жизель», наверное. Технически для меня сложнее всего «Дочь фараона». В ней мне очень тяжело -- просто отдельная история хождения по мукам. А если брать и технику, и контакт -- то «Жизель». Лично для меня очень важен партнер в «Жизели». Я очень психовала из-за того, что у нас с Андреем Меркурьевым сначала не получался эмоциональный диалог.... Потому что, мне кажется, этот балет невозможно станцевать, если тебе смотрят в переносицу. Это когда не видишь глаз партнера, не чувствуешь его состояния. И слава Богу, что у нас с Андреем в спектакле контакт получился.

- То есть в «Жизели» лучше, чтобы было актерское понимание, чем техническая надежность?

- Если нет уверенности в технике, то и игра почему-то не клеится. Вот ты репетируешь, у тебя что-то не получается, и на спектакле ты интуитивно зажимаешься в этом месте, потому что боишься, что сейчас опять не получится. И когда ты идешь к этому движению, тебя немножко потряхивает. Конечно, идеально, когда технически все совершенно, и ты можешь на сцене уже в удовольствие работать.

- Я не видела вашу Жизель, но говорят, что ваша мама, когда смотрела спектакль, всерьез испугалась в сцене сумасшествия, что вам стало плохо... Это так?

— Мне друзья, несколько человек, в антракте звонили, спрашивали: "С тобой все нормально?" Я говорю: "Да". А вообще-то не совсем. Когда я лежала на сцене, уже как бы умерла, пришла мысль, что надо пошевелить ногой. Ну, вроде проверить, живая ли. То есть реальность потерялась на какое-то время. Это было единственный раз. Какой-то транс.

- Эмоционально «Жизель» очень затратный спектакль?

- Да, несомненно. Но я считаю, что лучше станцевать один спектакль, но очень хороший, чем несколько подряд таких средних -- без отдачи на 100 процентов.

- Когда выплескиваешь на сцене собственные эмоции, обычно перестаешь контролировать себя...

- Ну да, иногда получается чересчур. Но я для себя решила, что пока для меня искусство - это когда через край.

IV. Путь в балет

- А как вас вообще в балет занесло?

- Из спорта. Я же с пяти лет занималась спортивной гимнастикой, в восемь получила травму спины. Тренеры посоветовали родителям попробовать балет. Ну, мама и сдала меня туда. Сама-то я не очень хотела.

- Так ваши широковатые плечи из гимнастики?

- Да. Хотя я не так долго занималась – около трех лет, но мне хватило...

- И ваша решительность, безбоязненность тоже оттуда.

- И прыжок. Координация тоже. Наверное, все-таки гимнастика помогла.

- Один 85-летний солист балета Большого, посмотрев ваше «Пламя Парижа», сказал: «Ну, девка дает, такого прыжка на моем веку не было никогда». Когда вы почувствовали, что у вас что-то особенное с прыжком?

- В школе мне никогда не говорили такого – «у тебя потрясающий прыжок». Я в принципе этого не знала. Может быть, педагог не обращал внимания или я сама. А в театре пошел такой репертуар – испанская невеста, вставное па-де-де в «Жизели». Это Марина Викторовна сказала, что у меня хороший прыжок, а потом все начали говорить. Когда мне дали вариацию из "Дон Кихота", думала, опозорюсь по полной программе. Но принимали всегда хорошо. Особенно на моих первых гастролях в Нью-Йорке — хлопали буквально на каждом движении. Я первый раз в жизни услышала столько аплодисментов. И была немножко шокирована.

- А кто танцевал Китри?

- Не помню.

- Когда вы выпускались, вас заметили все. Вы собрали рекордное количество рецензий, причем рецензий ругательных. Вы могли отказаться от этого выпускного «Лебединого озера» или как школьница чувствовали себя не вправе?

- Я, когда училась, такая странная девочка была. В принципе, я балет очень любила, но не могу сказать, что для меня это было смыслом жизни, что я с утра до вечера об этом думала, что этим жила. Тогда глупая была, педагогов особо не слушала. В школе я вообще не понимала, что такое балет. «Лебединое» -- так «Лебединое». Конечно, мне было бы интереснее станцевать «Пахиту» или «Дон Кихот», или еще что-то, но....

- То есть вы доверяли своему педагогу?

- Мы все своим педагогам доверяем, мы не можем не доверять. Сама-то я каких-то вещей не понимала и не хотела понимать. Думаю, сейчас «Лебединое» - самый последний спектакль, который я бы хотела станцевать. И если когда-нибудь кому-то придет в голову меня занять в «Лебедином», я явно его где-нибудь сначала обкатаю. Не знаю, что мне придется перерыть и что сделать, чтобы «Лебединое» мне было интересно.

- Уже по выпускному концерту было видно, что у вас исключительные данные.... Прыжок – вообще запредельный. И при этом целая куча каких-то детских ошибок, которые искореняются еще в средних классах. Это потому, что вы халтурили, когда учились?

- Мне сложно ответить на этот вопрос. Потому что, наверное, была еще глупая и невнимательная. А когда пришла в театр, встала за кулисы и увидела всех вблизи — у меня челюсть отвисла. Столько прекрасных балерин, а мне так далеко до них. Думала вообще с профессией завязать. Меня только Марина Викторовна уже в театре научила, как надо танцевать, как со своим телом работать, как выстраивать позы, позиции. Столько нужно было исправлять, переделывать, стиснув зубы. Была очень тяжелая работа. Я просто повзрослела, поумнела, посмотрела другими глазами на балет.

- Как же вы сами не понимали, что у вас исключительный… даже не прыжок, а прыжина? Это же даже в классе чувствуешь -- когда все прыгают в одном темпе, а вам музыки не хватает, чтобы выпрыгнуть в полную силу?

-- Ну, подстраивалась. Это сейчас я могу и одна встать. Иногда здорово с мальчиками придти попрыгать или сделать двойной сот де баск.

- Ваня Васильев тройной, вы двойной...

- Мы так решили.

- Но обычный зритель не понимает, что это безумно сложно и вообще невероятно.

-- Я решила, что пока я это умею, я это сделаю ... Иногда же работаешь и для своих -- они стоят в кулисах или сидят в зале, а потом скажут «супер, здорово». Эти штучки ... у меня настроение улучшается, когда они получаются. Па-де-де из «Пламени Парижа» -- оно взрывное, эмоциональное...

- Вы любите импровизацию на сцене?

- Ох, был спектакль «Серенада» ... Это было потрясающе, я вдруг забыла порядок... Абсолютно. Просто удивительно. Танцевала много раз, а тут вышла -- и просто белый лист. Я тогда там вытворяла что-то такое... Поменяла все комбинации. Думала, что меня уволят из театра после этого. Но никто ничего не заметил.

- А когда партнер вас на сцене разыгрывает?

- Абсолютно нормально. Вот, например, тот же «Дон Кихот» или «Пламя Парижа» -- я там могу и треснуть кого-нибудь или еще что-нибудь выдать такое... Или Ваня вдруг на «Пламени Парижа» начал меня целовать всерьез. Я говорю: «Ну что ж это такое?». А потом сама... Когда идет запал, и ты себя в спектакле ощущаешь очень комфортно, то постоянно что-то вытворяешь. На сцене ты себе позволяешь больше, чем на репетиции. Не зажимаешься.

- Рассказывают, что Галина Уланова не позволяла себе на сцене ни малейших отступлений от отрепетированного – не меняла ни ракурса, ни выражения лица...

- У меня так не получается. Для меня эмоции самое главное. Если я так чувствую, я так и сделаю. На репетиции в основном мы технику репетируем.

- То, что вы делаете на сцене, ваша открытая эмоциональность и любовь к импровизации – полная противоположность петербургской манеры исполнения. Как вы думаете, удастся ли вам сработаться с Колпаковой, образцом питерской школы?

- Думаю, да. Я впитываю все как губка, когда доверяю людям на 100 процентов. Но не в смысле того, как я делаю роль, а в плане техники, замечаний. А вот именно эмоциональная составляющая -- в этом я больше доверяю себе. У меня часто бывает, что я что-то там не доработаю, потом пленки смотрю и сама в ужасе. Особенно когда я недостаточно репетировала, у меня все сразу вылезает. Мне надо очень долго репетировать, чтобы у меня все это укладывалось. Я ведь могу, есть спектакли, которые хорошо отработаны, отрепетированы, я их очень чисто танцую... У меня все зависит от формы, в которой я нахожусь. Если стоит много классики, начинаю танцевать гораздо чище, и аккуратнее, и красивее по форме, чем когда идет современный репертуар типа «В комнате наверху». Мы это называем «Здравствуй, ляжка».

V. Здравствуй, ляжка

- В балете «В комнате наверху» все ваши коллеги – и девочки, и парни -- на сцене просто помирают. Некоторые минут через пять, другие попозже, но до последней части не дотягивает никто, кроме вас. Откуда такая выносливость, тоже из гимнастики?

- Думаю, что у меня физика такая, природа. Люди умирают, а мне под конец легче. Я очень выносливая, очень крепкая. Умираешь на первой части, потом поваляешься за кулисами, выходишь, еще раз умираешь, еще поваляешься, а потом и финал. Для меня нет смысла экономить силы — когда выкладываешься на 200%, такое невероятное удовольствие получаешь!

- Сколько минут идет «В комнате наверху?»

- Весь спектакль, все девять частей -- около сорока минут. Но там все делится на части ... отдыхать успеваешь.

- Это не спортивная закалка?

- Да нет, вряд ли. У меня был период, когда мне было 14-15 лет, я была безумно худая, одни косточки, так я не могла ни одну вариацию подряд пройти. Такое тоже было. Я была просто дистрофиком и когда вдруг так оформилась, все очень удивились.

- В балете у Твайлы Тарп есть моменты, когда на первом плане танцуют другие люди, а вы работаете у задника и могли бы там сэкономить. Но вы и на заднем плане выдаете такое, будто одна на сцене.

- Для меня нет смысла танцевать этот спектакль, если просто выйти и начать делать эти спортивные движения. Мне не интересно это абсолютно. Я рада и счастлива, только когда я выкладываюсь полностью. Ведь это невероятно физически сложный балет. Помирают просто все. Я помню, мы плакали, когда у нас были постановочные репетиции. Мы не могли эту часть -- девятую, последнюю, -- собрать, потому что просто встать не могли, просто до слез тяжело было.

- Когда «В комнате наверху» показывали на фестивале «Золотая маска», балет станцевали очень плохо, но вы всех совершенно поразили – и в результате жюри присудило вам «Маску».

- Я абсолютно не ожидала этой премии, и даже решила не ходить на церемонию. У меня должна была быть премьера «Корсара» и мне было важнее порепетировать. И потом, я была на 100% уверена, что никакой премии за «Комнату» не дадут. Я считала, что было бы странно, если бы дали. А вечером посидела, подумала: «А почему, собственно, странно? Это же безумно, невероятно тяжело, мы столько сил затратили, столько энергии, и почему бы это не оценить?»

- «Комната» ведь массовый спектакль и, в сущности, ваша роль не главная...

- Мне очень нравится. Спектакль массовый, там, конечно, нужно держаться в основном группы, потому что когда группа распадается -- весь спектакль тоже распадается. Когда недорепетировано, когда люди не чувствуют друг друга, сразу все видно. Но у меня при этом ощущение, будто одна на сцене. И так здорово, что на тебя все смотрят! Из зала, из-за кулис, партнеры.

- Ваши ощущения передаются залу. Вы переламываете публику – даже ту, которая предубеждена против вас. Когда вы появляетесь на сцене и начинаете там жить, предубеждение рассасывается: вы как бы захватываете человека в зале и заставляете его идти у вас на поводу. В жизни тоже так?

- В жизни? Иногда. Мне часто говорят: «Если с тобой пообщаешься очень близко и потом еще посмотришь тебя в спектакле, к тебе дико привязываешься». Я часто такое слышала. От моих близких, друзей и знакомых.

VI. Есть ли жизнь вне театра…

- Вы становитесь международной звездой. Придется научиться вести светскую жизнь?

- Мне? Не могу сказать, что меня это все дико привлекает, но если надо, иногда могу. Не знаю, но мне как-то веселее в своей компании, куда-нибудь на дачку или еще чего-нибудь. Дискотеки, например. Обожаю вести сумасшедший образ жизни.

- И часто ходите на дискотеку?

— Довольно часто.

- Даже после спектаклей?

- А что? Если спектакль удался, открывается сорок восьмое дыхание — могу гулять ночь напролет. Если плохой, то забываешься моментально.

- А какие любимые ночные клубы?

- Всегда по-разному. Есть одно местечко, там танцуют латиноамериканские танцы, приходишь и выдаешь все что угодно, необязательно румбу-самбу. Я всегда говорю: «Не умею, зато с харизмой». А то в театре мне не хватает эмоций. Если жить только балетом, я зачахну.

- Партнера с собой притаскиваете?

- Можно в любой компании, можно кого-то пригласить. Особенно на гастролях я все время куда-то хожу.

- Как вы обычно проводите отпуск?

- Скажем так, у меня отпуска практически не было года четыре. Этим летом я впервые поехала на море и вообще ничего не делала. Я думаю, что приеду на курорт, будем по дискотекам ходить -- нет, все закончилось лежаком и морем. И так около двух недель. Отдыхали в Испании. Там нормально. Я очень хорошо плаваю. Начнешь под водой, потом всплывешь, и видишь берег -- ну так далеко, просто кошмар какой-то. И возвращаешься. А за меня уже полпляжа переживает в этот момент. Плавать обожаю!

- Что вам еще доставляет удовольствие?

Я, в принципе, такая абсолютно нормальная девчонка. Обожаю ходить по магазинам, люблю модные вещи... Мне кажется, самое приятное -- это пойти и купить себе какую-то красивую одежду.

- У вас есть предпочтения?

- Да, Дольче-Габбана.

- А время на шоппинг есть?

- Очень мало. В основном это где-то на гастролях происходит. Когда полдня свободных есть, лечу в магазин.

- Схватить и убежать без примерки...

- Когда как. Иногда бывает, что так мало времени, что можно и схватить и убежать. Даже не померив.

- А размеры?

- У меня как ни странно, типовые размеры. Я свои размеры хорошо знаю, мне всегда подходит. Точно.

- Вы же такая худенькая и узенькая.

- Не могу сказать, что я для жизни очень худенькая. Мне кажется, сейчас в такой же форме половина девушек.

- Сколько же вы весите?

- 47, иногда больше, иногда меньше.

- А рост?

- 167.

- Да что вы? Вас считают маленькой… Майя Плисецкая была 164, а выглядела высокой…

-- Думаю, пропорции и фигура имеют значение.

- Интернет любите?

- Нет, не могу сказать. Но электронной почтой пользуюсь. Вот мама частенько в интернет ходит, она постоянно там что-то находит и зачитывает. Ей интересно, что про меня там говорят и пишут, и она мне все рассказывает. Любая мама, которая любит своего ребенка, этим грешит. Иногда она может спросить, а вот это что значит? И мне приходится ей объяснять. И конечно, мама всегда безумно расстраивается, когда что-то плохое про меня слышит или читает, и когда много хорошего - тоже переживает. И вообще мама постоянно переживает, что я какая-то не такая, как нужно,— неземная или еще что-нибудь в этом роде. Ну да, мне кажется, на улице меня никто и за балерину-то не примет. А я мне как-то все равно. Я и к разным отзывам отношусь нейтрально. Мне главное внутри себя ощущать покой и удовлетворенность. А плохо это или хорошо... Я рассуждаю так: ну плохо сегодня, ну завтра будет хорошо. Для меня балет -- очень честное искусство: насколько честно ты работаешь, настолько у тебя и результат получается. И если я сама не доработала, у меня никогда хорошо не получится.

- В театре всегда есть место зависти. У вас подруги-то в труппе остались?

- Все нормально. Мне было тяжеловато, когда я только пришла в театр, я обычно с трудом осваиваюсь. У меня и по жизни друзей особо не было. При этом куча приятелей, с которыми я просто общаюсь. Я ведь общительная, могу с кем-то поболтать, посидеть. А вот именно друзей, в которых можно уткнуться в трудную минуту, у меня практически не было ...

- А в школе?

- Был один человек, который и до сих пор остался мне другом. И мы оба пришли в Большой театр. В основном у меня друзья мальчики. А из девчонок только одна, с которой я могу говорить обо всем. И то мне с ней интересно, потому что она не интересуется балетом -- так же, как и я. И когда я заговариваю про балет, она мне говорит: «Осипова, замолчи про свой балет, давай о чем-нибудь нормальном поговорим».

- Она балерина?

- Да. И мы общаемся как нормальные люди, хотя, конечно, профессия накладывает отпечаток.

- А что вы любите есть?

- В основном то, что приготовит мама, как ни странно. Но если выбирать какую-то кухню, то скорее всего итальянскую. Макарошки...

- Сами не готовите?

- Нет. Если надо, могу приготовить, потому что жила одна какое-то время. Но не хватает времени. Не хозяйственная я.

- Влюбленности помогают в работе или мешают?

- Сложный вопрос. Мне кажется -- по-разному. Все зависит от человека, с которым ты общаешься, и от тебя самой. Иногда переклинивает так, что забываешь про всякий балет, на репетициях начинаешь зевать, внимание отключается – у меня так реально было: переклинило. И перед спектаклем было такое ощущение -- ну сейчас как-нибудь выйду, что-нибудь станцую... А бывает (и у меня такое было), когда тебя это так мобилизует, что ты думаешь: «Вот этот человек на меня сейчас смотрит, сейчас я сделаю все, что я могу -- самое лучшее, самое настоящее». Словом, по-разному.

- Балетная эстетика влияет на выбор мужчины в жизни? Могли бы вы полюбить какого-нибудь интеллектуала пузатого с плешью?

- У меня такого опыта не было. Мне всегда казалось, что мой мужчина должен быть сильным. Потому что я сильная сама, по характеру активная, могу иногда и переспорить мальчика. И поступки совершаю всегда очень решительные, за которые даже некоторые мужчины не хотят брать ответственность. Я думала, у меня должен быть либо сильный мужчина, либо моя абсолютная противоположность. Потом, попробовав вот этот вариант, я поняла, что нет. Не совпадает просто. Я поняла, что человек должен быть похож на меня. Должен быть сильный и сумасшедший какой-то… Посмотрим...

- Взрывоопасная смесь…

- Да. Но это мне безумно интересно.

- Сколько длился ваш самый долгий роман?

- Около трех лет. Ну, два с половиной примерно Мы жили в разных городах, и нам было тяжело. Это сложно назвать романом.

- Но в эти годы у вас не было других увлечений?

- Нет.

- Как вы относитесь к Алексею Ратманскому, как у вас складывались отношения?

- - Он очень мне помог, много сделал для моей карьеры. То есть он мне доверял, он мне давал роли, а я оправдывала доверие, как мне кажется. Я понимала, что если в данный момент -- в том же Лондоне, или в Москве -- если я сейчас станцую плохо, то все.

- Что – все? Больше не дадут роли?

- Я понимала, что, может быть, такого шанса больше не будет. Что перед дебютом, когда я дергаюсь, переживаю, многие девочки мечтали бы оказаться на моем месте. И нечего бояться, или комплексовать, или говорить, что я не хочу - не могу – не буду. Нет, надо так: раз вышла - то самая лучшая, самая-самая…

- То есть вы сами себя накачиваете постоянно?

- Да. И накачка очень помогает. Я очень люблю хорошую публику, когда твоя самоотдача находит отклик, и публика тебе тоже отдает все. И тогда – супер: я уже своя на сцене.

© Татьяна Кузнецова