Список форумов Балет и Опера Балет и Опера
Форум для обсуждения тем, связанных с балетом и оперой
 
 FAQFAQ   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияВойти и проверить личные сообщения   ВходВход 

Общество Друзья Большого балета
1997-05

 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Балет и Опера -> У газетного киоска
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Inga
Активный участник форума
Активный участник форума


Зарегистрирован: 06.05.2003
Сообщения: 546
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вс Сен 26, 2004 11:48 am    Заголовок сообщения: 1997-05 Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2004053201
Тема| Балет, Большой театр, Мухамедов И, Григорович Ю, МакМиллан К.
Авторы| ВЛАДИМИР СИМОНОВ
Заголовок| Ирек Мухамедов: зная, что выжил здесь, я знаю, что могу выжить в любом месте
Где опубликовано| «Коммерсант»
Дата публикации| 19970529
Ссылка| http://www.kommersant.ru/doc/178465
Аннотация|

Бывший солист Большого театра, а ныне звезда Лондонского королевского балета Ирек Мухамедов -- один из немногих работающих на Западе русских артистов, кто вовсе не появляется на родине и не любит давать интервью отечественным изданиям. Для "Коммерсанта-Daily" танцовщик сделал исключение. С ИРЕКОМ МУХАМЕДОВЫМ беседует ВЛАДИМИР СИМОНОВ , корреспондент РИА "Новости", взявший интервью у танцовщика для нашей газеты.

Надо бы не забыть сказать кому-нибудь в Royal Opera House, здании лондонской оперы: "Очень уж темно у вас, господа, в коридорах". Ирек маячил впереди серым призраком. Когда споткнулся -- артистично, будто сделал па.

И все-таки в этой темнотище она его узнала. Английская туристка из группы, что попалась навстречу.

-- Маэстро Мухамедофф?! Это вы?! Вау!

К Иреку прилипли десятки жадных взглядов. Я смотрел со стороны на эту немую сцену и думал: ну просто явление Христа народу по Иванову. Туристка явно хотела припасть к длани своего кумира. Так целуют пальцы папе римскому. Ирек сверкнул в ее сторону улыбкой. Той, наверное, из-за которой лондонская газета Independent как-то назвала его "мистер балетный сердцеед".

-- Добро пожаловать на мой спектакль.

В служебном кафе Royal Opera House как в самолете: отсек для курящих, отсек для некурящих. Из свисающих с потолка шаров струится ноктюрн Шопена. Я не прошу Ирека "рассказать о своей жизни" не только потому, что ненавижу этот вопрос. Как знает каждый, кто неравнодушен к балету, этих жизней у Ирека Мухамедова, 36 лет, звезды Королевского балета Британии -- две. По ту и по эту, английскую, сторону границы. В июне 1990 года, когда он приехал на Британские острова, все началось для него как бы с нуля.

-- Нам с Машей надо было отрезать все, что с нами происходило до этого,-- вспоминает Ирек.-- Надо было вообразить, что у Маши не было первого мужа, у меня не было первой жены, мы не были знаменитыми артистами Большого... Будто мы только что окончили среднюю школу и приехали в Англию. Как танцовщик я должен был доказать и себе, и всем окружающим, что имею право на жизнь в труппе Королевского балета. Тем более право называться ее звездой...

Правда, ему с самого начала повезло. Англичане бы сказали: родился с серебряной ложечкой во рту. Кеннет Макмиллан, главный хореограф Королевского того времени, сразу узнал в Иреке свою "звезду". За 19 месяцев Макмиллан поставил специально для Ирека -- невиданное в труппе дело! -- две замечательные вещи: "Зимние мечты" и "Иудово дерево". А потом замаячил и третий балет. Быть может, главная их совместная работа.

-- Еще в июне 1990-го Кеннет, мне сказал: "Подожди, вот придет 'Майерлинг' -- этот балет точно для тебя. Принц Рудольф -- это ты",-- рассказывает Ирек.-- А когда этот балет действительно пришел года через два -- словно вулкан проснулся. Кеннет столько придумал. Столько поменял специально для меня! И вот день премьеры настал. Критика часто бывала к Макмиллану жестока. Но на этот раз -- неимоверный успех. Такого я сам не ожидал. В финале, помните, принц Рудольф -- его танцевал я -- убивает любовницу и стреляет в себя. В зале -- шторм восторга. И вдруг, когда упал последний раз занавес, на авансцену вышел бледный генеральный директор Royal Opera House и объявил, что во время первого акта за кулисами умер Кеннет Макмиллан.

-- Потом я танцевал шесть или семь спектаклей, и это было неимоверно трудно. Подходишь к "Майерлингу", а он перед тобой как стена. Как плита на могиле Кеннета -- невозможно пройти...

Я помешиваю ложечкой черный кофе, даю Иреку оправиться от нахлынувших печалей. Уместно ли поинтересоваться его оценкой работы Макмиллана и Юрия Григоровича?

-- Это разное. Я не из тех, кто не помнит добра. Я не могу сказать, что с Григоровичем мы вместе не создавали -- создавали. Но ощущение было странное: он как бы Бог, а ты -- тьма, из которой он сейчас сотворит Адама.

А с Кеннетом было иначе. В "Иудовом дереве", скажем, нельзя разрезать ткань балета надвое -- вот это высокая мысль хореографа, а вот это прекрасный, но все-таки, простите, разумеется, пластилин. Нет, это было сотворчество на равных.

В недавней рецензии на его Ромео газета Financial Times писала: "Перед нами великий артист на вершине своей творческой мощи. Он величайший танцовщик-актер нашего времени, которому в мире... нет равных".

В Советском Союзе его держали в одном и том же амплуа.

-- Да, Григорович видел меня главным образом как танцовщика героического плана,-- кивает Ирек,-- прыжки, мощь, динамика. Романтические па-де-де, как в балете "Золотой век", встречались редко. Макмиллан же смотрел на меня без шор героики.

Но я никогда не забуду: международное имя мне сделал он, Григорович, его Большой. Если бы Большой театр не выезжал на гастроли с такими балетами, как "Спартак", "Иван Грозный", "Золотой век", "Каменный цветок", "Легенда о любви", то никто никогда бы не узнал о Мухамедове.

-- А вы встречались с Григоровичем после переезда в Британию? И если да -- здоровались?

-- Конечно. Но, думаю, и для него, и для меня хорошо бы не вспоминать прошлого. Добром это не кончится. Он станет обвинять меня, я -- его. Самое главное, что он понимает: я выбрал собственный путь. А я понимаю: так дальше продолжаться моя творческая жизнь, как она шла в Союзе, не могла. Я, правда, не знаю, как определить сейчас мое чувство к нему как к человеку. Сегодня называть его, как я его раньше называл: отцом, царем, богом, -- не могу. Помимо прочего потому, что моя самооценка изменилась. С другой стороны, перейти на более фамильярную интонацию с ним уважение не позволяет. Не могу я сказать Григоровичу вот так, запросто: "Юра, давай зайдем ко мне, посидим..." Я ведь коммунистический ребенок. Уважение к наставнику в крови.

-- А вы отсюда следите за событиями на Театральной площади? Доходят слухи, что Владимиром Васильевым в Большом тоже недовольны.

-- Слежу, но, честно говоря, уже ничего не понимаю,-- шутливо чешет в затылке Ирек,-- сегодня в России, мне кажется, трудно быть кем-либо или чем-либо довольным. К тому же невозможно угодить всей труппе, чтобы все поголовно любили. Да и нужно ли? Но если меня сегодня спросили бы: "Ирек, как думаешь, было бы хорошо, если бы Григорович вернулся в Большой?" Я бы ответил: "Конечно". Спору нет, новая хореография танцовщику как кислород. Но при Григоровиче каждый сезон начинался как раз с разговоров об этой новизне. Другой вопрос, что до дела не доходило. Вклинивались эти самые профсоюзные собрания с повесткой дня наотмашь: "Убирать Григоровича -- не убирать Григоровича". Вместо искусства все занимались только полемикой.

-- А как атмосфера здесь, в труппе Королевского?

-- Атмосфера здоровая. Если бывают проблемы, то чисто артистические. Не связанные с политикой. Под политикой я имею в виду тенденциозность в выборе репертуара. Классика здесь уживается с модерном. Танцовщики, балерины могут, конечно, друг другу нравиться или нет, но стенкой на стенку из-за этих симпатий друг на друга не ходят. Нет групповщины. Нельзя сказать: вот это группа Мухамедова, а это -- другого...

-- Другого? А кто главный конкурент Мухамедова в "Ковент Гардене"? Там ведь, кажется, еще восемь ведущих танцовщиков.

-- Нет такого! -- смеется Ирек своим характерным, отрывистым смешком,-- нескромно, но, по-моему, таких нет. Пойдемте...

Мы перекочевываем в репетиционный зал. Тут начинается прогон балета "Зимние мечты", того самого, что Макмиллан поставил для Ирека по чеховским "Трем сестрам". Ирек -- Вершинин. Он уже переоделся в тренировочное трико, майку с луковками Василия Блаженного и надписью Russia и бродит по залу, перекидываясь с труппой в словесный пинг-понг. Труппа Королевского как Ноев ковчег. Тут и итальянцы, и японцы, и датчане. И один, как все считают, русский -- Ирек. Хотя он -- чистокровный татарин.

Репетиция, как мне кажется, идет вяло. В этом сонном царстве Ирек выделяется -- он выкладывается больше других.

В репетиции возникает пауза. Знаменитая Дарси Бассел, партнерша Мухамедова по "Зимним мечтам", плюхается рядом на пол. Некоторые идут смотреть видеозапись спектакля. Ирек как будто "свой среди своих", но иногда вокруг него как бы возникает какой-то вакуум. Или показалось? Вообще-то западные коллективы обычно выталкивают пришельца-звезду. На это жаловались и Барышников, и Нуриев. Аборигены смотрят завистливо на гастролера, который отнимает у них кусок хлеба и место на пьедестале. А как здесь, в "Ковент Гардене"?

-- Это чаще всего случается позднее,-- соглашается Ирек,-- с самого-то начала все идет хорошо. У меня свой взгляд на английскую нацию. У меня впечатление, англичане -- открытые люди. Они готовы принять тебя в свой круг. Но потом, когда выясняется, что профессионально ты выше, ситуация несколько меняется.

-- Но ведь вы сразу пришли в Королевский балет со статусом звезды, разве не так?

-- Правильно,-- кивает он,-- но я пришел не как гастролер -- как постоянный член труппы. Выражаясь по-здешнему, как резидент. И вдруг этот "свой" начинает делать то, что ему хочется. Выбирать себе партнеров, выбирать себе балеты. Другие себе этого позволить не могут. И вытерпеть такое не всякому дано. Думаю, 30 процентов довольны, что я в труппе, а 70 процентов -- против. И никто не заплачет, если меня вдруг, не дай Бог, выгонят. Я уверен, с тем же самым столкнулись и Барышников, и Нуриев.

Мы вспоминаем с Иреком наши русские посиделки на кухне. Тут, в Лондонском королевском, говорят, артисты не то что на Рождество не собираются -- бутылку шампанского на премьеру вместе не откупорят.

-- Хоть в гости-то друг к другу ходите?

-- Редко,-- живо, без всякой грусти откликается Ирек,-- тут царят чисто английские традиции: на службе свое отработал -- остальное касается только тебя. Мне, кстати, это нравится. А что было в России? Какая такая уж особая духовность общения, отсутствием которой принято попрекать Запад? Ну кончили, выпили и... куда? Разве что в баню.

Для самого Ирека первое дело после репетиции -- домой, закрыться и сидеть с малышом играть, с Машей разговаривать.

-- Знаете,-- говорит он,-- честно говоря, мне достаточно моего общения с Машей. Что я, пойду рассказывать кому-то из этих ребят (кивает на слоняющиеся по репетиционному залу фигуры) о моих проблемах с Максимом (двухлетний сын. -- Ъ). Да никогда. Никто и никогда здесь не откроет тебе душу.

Я прошу Ирека описать свое обычное воскресное утро.

-- Первым просыпается Максим -- в шесть, иногда в семь. Поскольку Маша ложится частенько в шесть утра, я, значит, и встаю. Она у меня "сова". Ночью иногда красит, обои клеит. Дом все еще никак до кондиции не доведем. Я занимаюсь с Максимом, через пару часов опять бужу Машу. Маша нас кормит. Я ухожу в сауну, в клуб. Возвращаюсь. Тут понимаю: так устал после бани, что надо бы поспать. Маша потом начинает сердиться: ничего по дому не сделал. Приходится вставать. Полы я, конечно, не мою, но когда нужно было циклевать полы в столовой -- циклевал.

-- Трудно ли быть женой Ирека Мухамедова?

-- О, да! С моим характером это смертельный номер.

Мы встретились впервые, когда ей было 12, а мне 14 лет. Мы познакомились в балетной школе. Я писал ей любовные письма, но она в конце концов меня отвергла. Не знаю, что уж там было. А потом, через 15 лет мы снова встретились. Я, помню, подошел, начал с комплиментов. Это было еще до Бразилии. В Бразилии расцвел уже, так сказать, открытый роман. То есть я просто ушел к ней.

С женской темы разговор очень по-русски перепрыгивает на политику. Читает ли Ирек газеты? Нет? Ну хорошо, включает он телевизор, а там: ах, Ельцину сделали операцию, ох, Немцов стал вице-премьером... Волнует ли это его, Ирека? Хочется ему вникнуть, понять, что происходит в России?

-- Ну послушал, ну сказал: "Жалко Ельцина. Дай-то Бог, чтобы у него обошлось". И все. Дальше совершенно другие проблемы. Только закричал-заплакал Максим -- я забыл уже все, что там с Ельциным. У нас ведь в России ничего, кроме родителей, не осталось. Я люблю отца с матерью, но никогда особенно близок с ними не был. Меня отправили в Москву в 10 лет -- иди, танцуй, сынок. Той родственности, какая у других бывает, ее нет. Друзей в Москве нет. Те, кого мы называли друзьями, узнав, что мы уехали в Лондон, как-то не захотели с нами общаться. Ни квартиры в Москве, ничего.

-- Кем вы ощущаете себя сегодня? Гражданином Британии? Гражданином мира?

-- У нас британские паспорта, но это еще не значит, что мы британские граждане,-- солист Королевского балета Ирек Мухамедов собирает слова в предложение тщательно, словно завязывает шнурки балетных туфель.-- Я верю, что, если нам что-то будет грозить, Британия встанет на нашу защиту. Но я, наверное, все-таки гражданин мира. Зная, что выжил здесь, я знаю, что могу выжить в любом месте.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Inga
Активный участник форума
Активный участник форума


Зарегистрирован: 06.05.2003
Сообщения: 546
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вс Сен 26, 2004 11:58 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2004053202
Тема| Балет, Большой театр, Моисеев И, Васильев В, Грачева Н, Уваров А, Цискаридзе Н, Гордеев В.
Авторы| Вадим Гаевский, Татьяна Кузнецова
Заголовок| Небольшие маневры в Большом балете. Итоги московского сезона.
Где опубликовано| «Коммерсант»
Дата публикации| 19970521
Ссылка| http://www.kommersant.ru/doc/177986
Аннотация|

Сезон 1996-97 годов еще не закончился, но, по-видимому, все главные события позади. Премьеры не объявлены, гастроли не предвидятся, и балетоманам остается только ждать (без особых надежд на художественные открытия) очередного Международного конкурса, в котором сорок японцев и китайцев будут отчаянно соревноваться с восьмьюдесятью русскими. Между тем критики не могут молчать -- им есть что сказать вдогонку уходящему сезону. В диалоге участвуют историк балета ВАДИМ ГАЕВСКИЙ и обозреватель "Коммерсанта-Daily" ТАТЬЯНА КУЗНЕЦОВА .

-- Вадим Моисеевич, вы все о Петербурге да о Петербурге. Что, про Москву и говорить нечего?

-- Могу рассказать об Игоре Моисееве. И о юбилейном концерте ансамбля -- ведь он стал главным, а может быть, и единственным событием московского сезона. Этот вечер оказался не только триумфальным, но и поучительным. Он строился ретроспективно. В первом отделении показывали старые номера, а во втором -- новые, из последних. И вот что замечательно: эти последние, по-современному изощренные номера (например, восхитительный вьетнамский танец) нисколько не отменили старых, поставленных в духе и стиле 30-х годов, отмеченных печатью той эпохи. В сущности, то была массовая культура, но на высоком уровне мастерства.

Шестьдесят лет назад популярное искусство создавали крупнейшие мастера, единственным законом и единственным критерием было требование выразительности -- выразительности максимальной. Классический пример у Моисеева -- "Партизаны", номер, в основе которого лишь две, но весьма яркие, предельно укрупненные детали: кавалерийская бурка и скользящий шаг. Перед нами знаковая эстетика, а знак -- наиболее концентрированная и наиболее лаконичная форма выражения идеи. И в силу этого -- узнаваемая и долговечная. Потому-то "Партизаны" и существуют около полувека. Здесь те же законы, которым следовал Всеволод Мейерхольд. Смотрите раннего Моисеева, если вы хотите что-то понять в позднем Мейерхольде.

Кстати сказать, юбилейный концерт проходил в зале имени Чайковского, где проходит большинство концертов ансамбля. А ведь это так и не построенный театр Мейерхольда, и тень Мастера время от времени посещает сцену и зрительный зал -- так мне, во всяком случае, кажется. И вот я думаю, я даже уверен, что Всеволоду Эмильевичу понравился бы этот концерт, и знаете почему? Потому что на сцене работали артисты-виртуозы. А виртуозность -- это как раз то, что больше всего ценил в театре Мейерхольд.

-- Этот завлекательный экскурс в историю и теорию искусства вы сделали потому, что вам нечего сказать о сегодняшнем дне?

-- И в самом деле нечего. Потому что поиски выразительности, отличавшие лучшие годы нашего театра, сейчас мало кого увлекают. Торжествует эстетика калейдоскопичности, эстетика суетливости. Один невыразительный образ сменяет другой невыразительный образ, глаз не запоминает ничего, и сердце не успокаивается.

-- Значит, "выразительные" косу и кокошник на бывшей Одетте, нынешней Царь-Девице в новом "Лебедином озере" Большого театра вы не заметили? Впрочем, кажется, Вашего отклика на премьеру балетная общественность так и не дождалась. Щадите Владимира Викторовича?

-- Щажу. А кроме того, я и спектакля-то не видел.

-- Как это? Вы даже фигурируете в буклете рядом с Анатолием Агамировым, создателем либретто -- почти как два соавтора. Лучше признайтесь: вы консультировали эту постановку?

-- Боже упаси. Но я действительно был на двух черновых репетициях и после первой не запротестовал, как должен был бы, а наоборот, высказал нечто невнятно-поощрительное. Некоторые сцены мне понравились своей смелостью и своей изобретательностью, однако общее решение меня смутило. Но огорчить балетмейстера не хватило духу. Васильев был очень взнервлен, ждал поддержки, ради этого меня и позвали. Кроме того, я не забыл и никогда не забуду, как Васильев вступился за меня в дни гонений, которым я в свое время подвергся (Книга Вадима Гаевского "Дивертисмент" была запрещена к продаже, часть тиража рассыпана, а ее редактор Сергей Никулин лишился работы. -- Ъ). А ведь я тогда даже не был с ним знаком. Мое поведение на репетиции по-человечески очень понятно, хотя свой долг театрального критика, а тем более историка балета, я, конечно же, нарушил.

-- Что именно вы не решились высказать тогда Васильеву?

-- Знаете, я все-таки сказал ему почти все, что хотел, но не был услышан. Протест мой вызвало разрушение второй картины "Лебединого", чего никто никогда себе не позволял. Половина номеров Васильева, половина Льва Иванова -- порушена логика, основанная на хореографическом тематизме, главном завоевании симфонического балета. В результате получилось нечто несуразное. Да и сама музыка второй картины, наиболее ценимая автором, подверглась искажениям совершенно недопустимым.

Я попытался сказать об этом, но сразу убедился в том, что Владимир Викторович не человек диалога и слышит лишь то, что подсказывает его внутренний голос. Сегодня, по-видимому, он не готов к диалогу ни с современным балетным искусством, ни с классической балетной стариной. Ему удаются совсем другие вещи. Он новеллист, чеховская "Анна на шее" увлекает его по-настоящему, ему хорошо знакома прозаическая изнанка творчества и жизни, что он и продемонстрировал в нашумевшем фильме "Фуэте". Он мастер острых насмешливых танцевальных юморесок...

-- А вы его не путаете с Брянцевым?

-- ... но он, Владимир Васильев, хочет быть балетмейстером-трагиком, балетмейстером-интеллектуалом. Васильев -- настойчивый человек, у него масса энергии, и я не исключаю, что он своего добьется...

-- Вы полагаете, можно стать трагиком и интеллектуалом с помощью энергии и настойчивости?

--...добьется. На моих глазах молодой Васильев перестраивал и сумел-таки перестроить свой актерский образ. Дистанция между его Иванушкой и его Базилем в "Дон Кихоте" огромна. А он прошел или даже пробежал ее за очень короткий срок. Для того, чтобы подобная метаморфоза повторилась в судьбе Васильева-балетмейстера, он должен осознать, что именно случилось с"Лебединым". А пока как получается: у Моисеева в 30-х годах массовая культура и высшее мастерство, а в Большом театре 90-х -- претензии на элитарность и уровень ремесла довольно-таки огорчительный.

-- Тем более огорчительный, что с приходом Васильева в театр связывалось столько надежд...

-- Два года назад я сформулировал для себя нечто вроде программы из четырех пунктов. Я предполагал, что Васильеву предстоит осуществить следующее: 1) изгнать из атмосферы театра дух скандальности; 2) избавить Большой от всего захолустного и провинциального, что там накопилось; 3) открыть двери выдающимся балетмейстерам и всей классике ХХ века; 4) попытаться найти своего хореографа, чьи постановки было бы не стыдно показывать на сцене Большого театра. Мне кажется, что пока выполнен только первый пункт этой не слишком обширной программы.

-- Не думаете ли вы, что приглашением Гордеева Васильев стремился выполнить разом все остальные пункты?

-- А вы, в свою очередь, не думаете, что с Гордеевым все не так просто?

-- Пожалуй. Известно, что в следственном деле есть такая практика: задержанного попеременно обрабатывают два следователя -- добрый и злой. Балетные вожди Большого воспроизводят эту схему с дотошностью почти карикатурной. В первом сезоне "злым" был Гордеев: неуспех его "Танго" и, несмотря на это, обилие личных творческих планов; экспансия гордеевского"Русского балета"; отъезд ведущих солистов ГАБТа, "выжитых" за границу оскорбительными контрактами; менталитет нового худрука -- все это очень пугало балетную общественность.

-- Да, его интервью-портрет в прошлогоднем сентябрьском "Коммерсанте-Dily" выглядит довольно-таки мизерабельно...

-- Васильев же казался почти спасителем: имидж народного любимца, пылкая тронная речь -- "спасем, сохраним и прорубим окно"; осмотрительные первые шаги, подразумеваемые эрудиция и хореографическая культура, предполагаемые личные связи с западной балетной элитой, придуманная народной молвой оппозиция "злому" худруку балета (по слухам, именно Васильеву мы обязаны непоявлением гордеевской "Метели" на сцене Большого).

Словом, его любили. И заранее прощали возможные ошибки. Но даже многолетнее пылкое чувство не выдержало испытаний второго сезона. Последовала серия ударов: полное забвение собственных программных обещаний, жадное и неосмотрительное стремление все делать самому -- в результате появление банально-пошловатой "Травиаты", славянофильского "Лебединого". В следующем сезоне грядет покушение на "Жизель". Демократ Васильев не любит аристократов: в старом романтическом балете граф Альберт наделен танцевальной речью, а лесничий Ганс вынужден довольствоваться пантомимой. Дабы восстановить справедливость и предоставить Жизели возможность полноценного выбора, Васильев собирается наделить танцем и человека из народа, одев его при этом в костюм от Живанши.

-- В этом больше от Васильева-Иванушки, чем от Васильева-Базиля. В габтовском лидере настораживает отсутствие сколько-нибудь адекватной оценки ситуации, равно как и сколько-нибудь адекватной самооценки.

-- И напротив, мудро сгинувший в недрах театра Гордеев стал казаться скромным тружеником, озабоченным насущными проблемами балета. Известно, в частности, что именно по его инициативе были возобновлены в текущем сезоне "Раймонда" и "Спящая красавица" (оба спектакля Петипа в редакции Григоровича). Они, кстати, исчезли с афиши задолго до смены театральной власти. Дело само по себе важное и полезное: такие балеты помогают держать труппу в форме и поднимают престиж театра.

-- Но я слышал что-то нелестное об этой реконструкции "Спящей". При том, что сама редакция Григоровича мне очень нравилась.

-- Сейчас она смотрится иначе. Художник Симон Вирсаладзе, который зачастую определял концепции спектаклей Григоровича, уже в 1973-ем, когда ставился спектакль, предчувствовал закат империи и создал картину тотального разрушения, всеобщего тления, непрестанного увядания. В этой "Спящей" не было уравновешенности, вечного цикла рождение-расцвет-смерть-рождение. Серый полусумрак, руины вместо дворца, бесприютность королевской свиты, постоянно мотающейся где-то на пленэре, осенний оборванный лес, мрачные заросли панорамы.

А не замечали мы всего этого из-за лучезарных Аврор и пылких Дезире. Вспомните: Максимова, Семеняка, совсем юная Павлова, Васильев...

Возобновленная "Спящая" -- заунывная рухлядь. Прима-балерина Надежда Грачева только что получила звание народной артистки и как раз к этому времени совершенно потеряла форму (в ее-то двадцать восемь лет!). Располневшая, с руками и плечами кустодиевской купчихи, обленившаяся и равнодушная, она без зазрения совести адаптировала канонический текст партии, где только могла. Не имея представления о стиле, меняла изящные маленькие па-де-ша выхода Авроры на варварские раздиры; валилась с простейших двойных пируэтов (программа четвертого класса балетного училища); подустав к концу первого акта, вместо круга жете-ан-турнан сделала вполовину меньше прыжков по диагонали...

-- Таня, достаточно. В "Спящей" танцует не только прима-балерина, но много первых солисток.

-- Пожалуйста, только прервите меня, когда надоест. Опытная Нина Сперанская (с внешностью все в порядке -- высокая, стройная) танцевала партию феи Сирени, требующую особой мягкости и кантилены. Балерина же взгромождалась на пуанты опасливо, как начинающий канатоходец на проволоку; опускалась жестко, чуть не со стуком; на па-де-бурре злостно приволакивала ногу; падала с больших туров, панически хватаясь руками за воздух. При этом лицо ее отнюдь не сохраняло выражения благости, приличествующего на крестинах.

-- А кордебалет? Нереиды?

-- Если смотреть прищурившись, вроде ровненько. А как раскроешь глаза, видна грязь: кабриоли делают кто во что горазд, ракурсы неточны...

-- Но, может быть, все эти признаки упадка как раз и соответствуют изначальной идее Симона Вирсаладзе?

-- Вам, не видевшему спектакля, не испытавшему этой отчаянной скуки, легко шутить.

-- Неужели все так безотрадно?

-- Утешают мужчины. Великолепен Андрей Уваров, по-видимому, лучший принц отечественного балета. Как всегда, интересен Николай Цискаридзе. Он танцевал Голубую птицу, зависая в немыслимо высоких субрессо, а после этого еще выше выбрасывал ногу в файи. При этом у него совершенно свободные, гибкие, крылатые руки. Но вот партнер он неуверенный и ненадежный. Поддержка -- его слабое место.

-- Каков же итог? Что, зря возобновили?

-- Да не зря, иначе совсем танцевать разучатся. Но мы все время ругаем лидеров-руководителей, требуем репертуара ХХ века. А труппа к этому совершенно не готова. Артисты не справляются и с классикой века ХIХ.

-- Стало быть, дело в школе?

-- В большой степени -- да. Но это тема особого разговора.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Елена С.
Модератор
Модератор


Зарегистрирован: 12.05.2003
Сообщения: 22283
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пн Окт 26, 2020 11:33 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2004053203
Тема| Балет, Современный танец, Фестиваль,
Авторы| Татьяна Кузнецова
Заголовок| Балет на голландском фестивале
Московскому зрителю показали "Окно в Нидерланды"

Где опубликовано| Газета "Коммерсантъ" №68 от 14.05.1997, стр. 13
Дата публикации| 1997-05-14
Ссылка| https://www.kommersant.ru/doc/177549
Аннотация|

В фестивале приняли участие пять голландских трупп современного танца

С 60-х годов любой коллектив "оттуда" воспринимался в России как носитель высшего знания, учитель жизни и недосягаемый образец (впрочем, приезжали в 60-х действительно лучшие). Впоследствии стали попадаться визитеры второй свежести, но упования сохранились. По застарелой привычке от каждого вновь прибывшего мы ждем откровения, а не получив такового — укоряем себя за эстетическую глухоту или обижаемся на несоответствие нашим чаяниям.

У "них" — по-другому. Они от века варятся в общемировом котле, не занимаются самоуничижительными сопоставлениями и не ждут очередного мессию. В меру таланта придумывают движения, сочетают их то так, то этак. Исследуют возможности собственного тела и увлеченно плутают в трехмерности пространства.

Пять трупп, выбранных Театром наций из множества подобных для фестиваля "Окно в Нидерланды", оказались неуловимо родственными, упорно ускользающими от ярлыков-формулировок. Не похожими на литературоцентричных французов, вспахивающих нейтральные полосы на границах сопредельных искусств (цирка, кино, живописи). Далекими от социально активных немцев с их брутальным танцтеатром и тяжеловесным освоением пространства. Свободными равно и от политики, и от корректности недавних американских хореопублицистов; равнодушными как к абстракциям Каннингама, так и к максимализму минималистов. Не имеющими традиций и чинного благообразия англичан. Лишенными хореографов-ниспровергателей, реформаторов, первопроходцев. Многонациональными, всеядными, открытыми и отъединенными. Занятыми собой: самоидентификацией, самопознанием, самокопанием (часто — тем, что в советской художественной самодеятельности гордо назвали бы самовыражением). Или просветительством — приобщением широких масс к наиболее доступным формам и жанрам современной хореографии.

Труппа "Интроданс", основанная более четверти века назад, как раз этим последним и занимается. Популярный репертуар создают хореографы именитые, серьезные, даже руководящие (Ханс ван Манен, например, возглавляет балетный театр Гааги, Начо Дуато — балет Национального театра Испании), но в "Интродансе" они превращаются в детей: шалят, зубоскалят, пародируют коллег и самих себя, ставят спектакли ясные, заводные и легкомысленные. Так устрашающий "Псих-убийца" по воле израильского хореографа Даниэла Эзролова превратился в шеренгу спаянных, как сиамские близнецы, веселых солдат на марше, отлично обходящихся одной конечностью на двоих. Так на музыку Респиги выясняют отношения малоопрятная скандальная курица-кокетка и нескладный долговязый петух-лирик (миниатюра "Уччелло"). Так под африканские забойные ритмы взахлеб танцуется что-то дискотечно-вольное и кислотное, для солидности называемое то "Анафазой", то "Азизой". И всем хорошо: доволен зритель, доволен артист, доволен хореограф.

Впрочем, имелось на фестивале и "просветительство" иного рода — адаптация авторитетных (или попросту модных) философски-культурологических схем хореографическими средствами. Так интерпретирует фрейдистские подростковые проблемы англичанин Пал Селвин Нортон в композиции "Добрые двойники" (может быть, точнее перевести "Дети-двойники"), составляющей вторую часть представления труппы Кристины де Шатель.

Иногда, впрочем ("На месте", труппа "Де Дадерс", постановка Яна Лангедейка), популяризация достаточно корректна, глубока и обладает собственной эстетической значимостью. Три персонажа "На месте" — три личности, увиденные сквозь посткантианскую традицию. Комната, в которую они по очереди входят, — это наш мир, где всякий новорожденный обладает поначалу лишь генетическими (априорными) ориентирами и в соответствии с ними должен обустраиваться, если хочет выжить. Потом извне появляются вещи — вещи-в-себе, приходящие из непознаваемой реальности; персонажам предстоит их ощупать, определить их назначение, расставить поудобней — словом, превратить в вещи-для-себя. Вот стул — он нужен для сидения. Вот книга — ее читают. Вот букет цветов — им украшают стол или буфет.

Беда, однако, в том, что создание обстановки, удовлетворяющей всех трех персонажей, — лишь секундная иллюзия. Каждому вдруг хочется переделать все по-своему, и уютный интерьер стремительно становится хаосом, а вслед за тем разваливаются на доски и стены комнаты-мира. На сцене — руины, пыль, полумрак. Двое деятельно мелькают в прогалах разрушенных стен. Третий скукожился на узком пространстве рядом с маленькой оленьей головой — странной, но любимой игрушкой. Вряд ли ему подарил ее Дед Мороз. Точнее — и даже наверняка — дедушка Юнг.

Кантовская априорная логика потерпела крах в отсутствие кантовского нравственного императива. Он, по Лангедейку, не встроен в современного человека. Или — у всякого на свой манер — деформирован, изуродован. Имей люди врожденную мораль (эстетические принципы), мы с вами давно любовались бы звездным небом над нами, лелея нравственный закон внутри нас. А так — договориться хоть о чем-либо, кроме того, что стул — это стул, не получается.

Но вернемся к художественной самодеятельности и "самовыражению". Хореографини Кристина де Шатель ("Трио", "Соло V", "Смотри") и Анук ван Дейк ("Мой шут") готовят long drink из любых полуфабрикатов. Благо все под рукой: и техника (безбрежный океан современного танца со всеми его течениями), и философия (тут в ходу изъеденный психоаналитиками Фрейд), и эстетика (авантажнее всех выглядит по-прежнему Дали). Смесь украшается бумажным зонтиком (исповедальной интонацией), насаженным на стерженек исполнительского темперамента (беззаветная самоотдача танцовщиков сродни сектантскому фанатизму). Хуже обстоят дела с режиссурой: периоды монотонной пластической речи не имеют отчетливой структуры и в принципе могут быть оборваны в любой точке. Чего зритель и ждет почти с надеждой, ибо длительность дамских графоманских размышлизмов обратно пропорциональна их внятности. Индивидуальность хореографов еле просвечивает сквозь плотную завесу общих мест. Сии университетские штудии актуальны прежде всего для ближнего круга околобалетных схоластов.

Впрочем, всевозможные национальные премии поддерживают биение новаторской мысли: у "них" ценят сам процесс поиска. Недаром о давно состоявшемся блистательном Иржи Килиане, соруководителе балетной труппы Гааги, говорят с некоторым пренебрежением: "Этот уже в бронзе".

ТАТЬЯНА Ъ-КУЗНЕЦОВА
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Елена С.
Модератор
Модератор


Зарегистрирован: 12.05.2003
Сообщения: 22283
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вт Окт 27, 2020 10:33 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2004053204
Тема| Балет, "Бенуа de le danse", Персоналии. Юрий Григорович, Ульяна Лопаткина, Фарух Рузиматов
Авторы| ТАТЬЯНА Ъ-КУЗНЕЦОВА
Заголовок| Григорович вручает в Варшаве
Григорович отдал приз петербуржцам

Где опубликовано| Газета "Коммерсантъ" №65 от 07.05.1997, стр. 13
Дата публикации| 1997-05-07
Ссылка| https://www.kommersant.ru/doc/177239
Аннотация|

В этом году "Бенуа de le danse" вручали в Варшаве

В Национальном театре оперы и балета Польши состоялись торжества по случаю присуждения приза "Бенуа de la danse" "за наивысшие достижения в балете" за 1996 год.

К отечественной культуре торжества имеют самое прямое отношение, поскольку идея международной балетной награды еще в начале 90-х зародилась в умах Регины Никифоровой и Нины Кудрявцевой — двух изобретательных дам из окружения Юрия Григоровича. Корифей отечественного балета стал бессменным председателем жюри, остальные члены которого меняются каждый сезон. В разные годы в его составе побывали Галина Уланова, Иветт Шовире, удалось привлечь даже смертельно больного Рудольфа Нуриева.

Приз присуждается в шестой раз. Первые четыре церемонии прошли на сцене Большого театра, и призерами (что закономерно) становились его ведущие солисты. (После ухода Григоровича из главного театра страны танцовщики ГАБТа перестали значиться даже в номинантах.)

С 1992 года "Бенуа de la danse" находится под патронажем ЮНЕСКО, которая в прошлом году предоставила Григоровичу для вручения наград свою штаб-квартиру в Париже. На этот раз танцоров пригрела Варшава.

Международное судейство протекает приватно и полюбовно: шесть членов жюри заранее выдвигают претендентов на приз, исходя из собственных впечатлений истекшего сезона. С кандидатами каждый судья знакомится по видеокассетам и выносит письменный вердикт. Накануне вручения конверты вскрываются, и, если обнаруживаются слишком большие разногласия, они устраняются в ходе единственного обсуждения.

Немудрено, что при такой вольной системе отбора в число претендентов попадают довольно экзотичные имена. В этом году, например, в номинации "лучшая балерина и первый танцовщик года" появились неведомые никому Фернанда Таварес Диниз и Джоан Бода, исполнившие па-де-де (!) из "Пламени Парижа"(!!) на балетном фестивале в Колорадо (!!!), — видимо, по протекции Франсии Рассел, единственной американки в жюри. А на роль лучшего балетного композитора был предложен один кандидат — Енс Куфаль, автор музыки к номеру "Театр марионеток", показанному на Олимпиаде в Атланте в постановке члена жюри немца Дитмара Зейферта (кстати, его сын, Грегор Зейферт, также являлся соискателем высокой награды и, к слову, получил ее, разделив с Фарухом Рузиматовым).

Однако, кроме случайных, попадаются и серьезные имена. Швед Матс Эк, поставивший в Гамбургской опере совершенно оригинальную "Спящую красавицу" на каноническую музыку Чайковского ("Спящую" ХХ столетия, где архетип мифа накладывается на судьбы поколений последнего полувека), создал, безусловно, один из самых сложных и значительных спектаклей истекшего сезона. Но шведов в жюри нет, очевидно, поэтому Эк ничего не получил. Впрочем, в этой номинации премия вообще вручена не была.

Россия (вернее, Мариинский театр) представлена двумя блистательными именами: Ульяна Лопаткина и Фарух Рузиматов, которые в рекомендациях не нуждаются. Но их роли в 1996-м (Медора из балета "Корсар" и Гойя, герой одноименного спектакля испанца Хосе Антонио) — не лучшие в репертуаре артистов. Впрочем, в последнее время Юрий Григорович испытывает нежную любовь к своему родному городу; обида на Москву и вакантное место худрука балета Мариинского театра лишь подогревают это чувство. Так что у петербургских солистов хорошие шансы. Естественно, они и получили премии.

Концерт победителей и претендентов был увенчан балетом "Весна священная" Стравинского в постановке хореографа Эмила Весоловского, который исполнила труппа Национального театра Польской Республики.

Главным светским событием стал приезд дочери Вацлава Нижинского, Тамары, из американского города Феникс, где она руководит фондом имени великого отца. Ей вручен орден "За выдающийся вклад в польскую культуру", кроме того, открыта мемориальная доска на здании гостиницы "Виктория", которая находится на маленькой улочке имени Вацлава Нижинского.

Необходимый престиж семейным торжествам придало присутствие супруги президента Польши Иоланты Квасьневской — председателя оргкомитета и других его членов: сэра Питера Устинова, Беаты Тышкевич, режиссера Ежи Гофмана, а также Геннадия Хазанова, который стал большим почитателем Терпсихоры с тех самых пор, как его дочь выбрала профессию артистки балета.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Балет и Опера -> У газетного киоска Часовой пояс: GMT + 3
Страница 1 из 1

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Яндекс.Метрика