Список форумов Балет и Опера Балет и Опера
Форум для обсуждения тем, связанных с балетом и оперой
 
 FAQFAQ   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияВойти и проверить личные сообщения   ВходВход 

Общество Друзья Большого балета
2017-06
На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10
 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Балет и Опера -> У газетного киоска
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Елена С.
Модератор
Модератор


Зарегистрирован: 12.05.2003
Сообщения: 18537
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Ср Май 09, 2018 4:01 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2017063134
Тема| Балет, , Персоналии, Сергей Полунин
Автор| Кристина Москаленко, SNC
Заголовок| Сергей Полунин: «Главное – не останавливаться и не возвращаться назад»
Где опубликовано| © журнал SNC №98 – июнь 2017
Дата публикации| 2017-06-27
Ссылка| http://www.sncmedia.ru/stars/sergey-polunin-glavnoe-ne-ostanavlivatsya-i-ne-vozvrashchatsya-nazad/
Аннотация| ИНТЕРВЬЮ

15 мая в России вышел документальный фильм о Сергее Полунине — «плохом мальчике» мирового балета. Сначала, будучи самым молодым премьером, он уходит из Королевского балета, набив десяток татуировок, потом принимает участие в шоу с блестками и перьями на российском телевидении, танцует у Лашапеля в солнечном клипе на похоронную песню Hozier Take Me to Church и снимается в рекламе джинсов Diesel...

Где балет, а где Diesel? И как мальчик с Украины стал занозой в теле британского балета? Об этом и рассказывает «Танцовщик» британского режиссера Стивена Кантора. Перед премьерой в России Полунин нарасхват. Поэтому мы встречаемся в Лондоне, в гримерной на съемке SNC. Чтобы не перепутать диктофон с какой-нибудь макияжной принадлежностью, Полунин засовывает его в нагрудный карман своей моряцкой футболки. Поближе к сердцу.

SNC: Сережа, говорят, что ты сложный человек, неохотно идешь на контакт. Дозвониться до тебя невозможно, дописаться – тоже. И только сейчас, перед выходом фильма, когда у тебя появилась очень строгая англичанка-агент, ты в зоне доступа.

Сергей Полунин: Да, телефон выкинул на полгода. Мне надо было вернуться к себе. С детства в нас все вложено, а потом жизнь ломает – и мы наше предназначение забываем. А ведь когда детей спрашивают, кем они хотят быть, и они отвечают, что космонавтом, это чистое, ненадуманное ощущение. Я вернулся к этому ощущению – и нашел себя. В детстве я любил природу, это была чистая любовь ко всему – к деревьям, к животным, к людям. Очень светлое чувство. Мне нужно было к нему вернуться.


На Сергее: пиджак Rokit; сорочка Gergei Erdei; брюки Kenzo.

SNC: А я еще спрошу про телефон: пока ты его не выкинул, какую иконку или смайлик чаще всего использовал?

С.П.: Тогда еще не было иконок и смайликов. Я старую Nokia хранил до прошлого года. У меня не было iPhone. Отвлекает это. Повторюсь: все, к сожалению, выстроено так, чтобы отвлечь тебя от ощущения себя, ощущения правильного. Все поиски должны быть внутри, а телефон и телевизор, рекламы, вывески делают все, чтобы ты забыл, кто ты есть. Вот люди и проводят в телефоне и телевизоре по 24 часа. Поэтому я старался не иметь таких игрушек.

SNC: Это интересно, потому что не все люди настолько смелы, чтобы выкинуть телефон. Без него сегодня – как без рук.

С.П.: На самом деле это очень удобно для тебя, но не очень – для окружающих. Это было отлично. Просыпаешься и не думаешь о том, кто тебе написал, кому надо ответить. Никакого давления.

SNC: Тебе вообще люди нравятся? С кем приятно Сергею Полунину?

С.П.: Знаешь, я оцениваю людей по их энергетике. Но не делю на хороших и плохих – научился ко всем относиться без осуждения. Наверное, все благодаря курсам актерского мастерства. Ведь, если актер будет относиться к чему-то предвзято, он не сможет это сыграть. Должно быть абсолютно открытое отношение к людям.

SNC: А какие качества тебя привлекают?

С.П.: В женщинах – женственность, в мужчинах – мужественность.

А что раздражает? «Плохой мальчик», как тебя часто называют, должен испытывать плохие чувства!

С.П.: Плохие чувства? Наверное, когда человек неуважительно относится, грубит. Это не нравится. Но все, кто меня окружают и с кем я работаю, – они как семья. Я к ним очень хорошо отношусь и могу довериться как родителям.

SNC: Есть ли одна, но сильная эмоция, которая тобой движет?

С.П.: Желание двигаться вперед, не останавливаться и не возвращаться назад. Только вперед. Главное – просто делать. Потом люди решат, хорошо это или плохо, но главное – не останавливаться. Многие мои знакомые долго анализируют, строят планы, я же считаю, что нужно просто брать и делать. На движение «набрасываются» правильные люди и идеи.

SNC: Интересно, что ты говоришь про «делать», а не про «думать», потому что по стилю твоего общения я бы сказала, что ты интроверт.

С.П.: Я правда интроверт, просто сейчас в фазе активности. До этого нуждался в полной изоляции, чтобы понять, что я действительно хочу. А сейчас у меня этап, когда главное – это делать. То есть я определился с направлением.

SNC: Ты известен тем, что можешь отменить выступление, бросить театр. Как понимаешь, что пора валить?

С.П.: Не валить. У меня таких моментов было на самом деле не много. Но история с Королевским балетом (в 19 лет Полунин стал самым молодым премьером британского Королевского балета за всю его историю, но уже через три года переметнулся в Москву, в «Стасик». Карьерное гранжете сопровождалось скандалом: в частности, Полунин признался, что не раз употреблял перед выходом на сцену кокаин. – Прим. SNC) была настолько заметна, что все подумали, что я такой. А ведь это было один-два раза в жизни. Просто я ощущал на уровне интуиции, что надо это сделать, и все. У меня, конечно, есть голова, но я бы даже посоветовал другим отключать ее и просто отдаваться ощущениям. Это как вода, как ветер. Всегда, когда я пытался взять происходящее под контроль и действовать продуманно, это заканчивалось нехорошо. А когда просто шел, ни о чем не думая, это приводило к хорошему результату.

SNC: То есть твоя скандальность – не пиар?

С.П.: Не совсем. Так люди меня интерпретируют. Они почему-то видят в моем поведении негатив, а я на самом деле всегда к хорошему и правильному стремился. Иногда это меня ломало. Иногда я верил прессе, иногда играл на «скандальности». Но всегда прислушивался к себе.

SNC: Где ты себя видишь теперь?

С.П.: Хочу сниматься в кино. Опять же не загадываю. Если довериться жизни, она приведет к правильным ролям.

SNC: Есть какая-то роль мечты? Черный лебедь? Рембо?

С.П.: Это я люблю, но я уже был Рембо.

SNC: Хорошо, Take Me to Church. Ощущение, что этот клип тебя не только прославил на весь мир, но и поломал...

С.П.: Дэвид Лашапель (культовый американский фэшн-фотограф. – Прим. SNC) предложил мне станцевать под музыку Hoizer, я нашел, послушал, не вдаваясь в текст, и мне очень понравилось. Но опять же я понял это интуитивно. Когда я танцевал, я так чувствовал. Это был переломный момент, потому что именно тогда я хотел вообще бросить танцевать и пойти в школу кино, чтобы стать актером. Благодаря клипу я понял, что что-то хорошее могу сделать и с танцем.

SNC: Твои знаменитые татуировки. У какой самая интересная история?

С.П.: Может быть, лапа тигра? Я хотел шрамирование сделать, но в Киеве был День независимости и салон работал плохо. Татуировку набили слишком оранжевую. Пришлось выскребать этот цвет из кожи. Я уже не помню, но, по-моему, это моя первая татуировка. Над рисунками я долго не думаю. Просто просыпаюсь и что было в голове, то и делаю. Мне нравилось находиться в тату-салоне, нравились люди, нравилось место. Под иглой мастера выделяется адреналин. После татуировки хорошее настроение еще на два дня. Хотя я год уже ничего не делал. Будет случай – сделаю.

SNC: Знаю, ты вообще дружишь с ребятами из салонов и даже как-то вкладывался в тату-бизнес. Как мужики отнеслись к мальчику из балета?

С.П.: Нормально, ведь со всеми можно найти общий язык. Нет плохих людей, есть ситуации, в которые жизнь их приводит. Какой ты посыл энергии даешь, такой и ответ получаешь. Если не судишь человека, то и он не будет судить.

SNC: Знаешь, когда ты сказал, что из кожи пришлось выскребать краску, я подумала, что у тебя интересные отношения с болью. Обычно у мужчины зуб заболел – и он уже стонет.

С.П.: На самом деле не люблю боль и страдаю от малейшей боли. Особенно когда зуб.

SNC: Про тату поговорили, давай про балет. Британский балет – что это за тусовка?

С.П.: Знаешь, но я бы не сказал, что сильно интересуюсь балетом. Я не люблю разговаривать про балет. В тусовке хорошая атмосфера, но мне интереснее дружить с внешним миром и абстрагироваться. Я бы не сказал, что я со многими балетными дружил.

SNC: Ты сказал, что атмосфера хорошая, почему тогда в фильмах про балет вечно ужасы показывают? Неужели в британском балете нет войн за роль?

С.П.: Есть, конечно, потому что 90 человек в труппе борются за одно заветное место. Действительно в системе есть проблема. В опере и кино, например, у каждого свой контракт, где все прописано – ты играешь того-то, делаешь то-то. Но когда ты в любой момент можешь и получить, и потерять роль, которую хотят еще все, получается негативная энергетика. Я бы все поменял. Это будет на пользу и артистам, и компаниям, освободит танцовщикам время.

SNC: Ты в британской балетной школе с девяти лет. Давай по-честному: в балете много геев. В британских закрытых мальчишеских историях это тоже распространено. Как натуралу живется в коллективе, где довольно много гомосексуалов?

С.П.: Нормально. Я не вижу барьеров – ни в том, что касается сексуальной ориентации, ни в том, что касается, например, рас. Кто с кем спит? Меня это не интересует.

SNC: Ты отмечал, что вам с Натальей Осиповой (балерина, девушка Сергея Полунина; татуировка «Наташа» на костяшках пальцев Сергея посвящена именно ей. – Прим. SNC) не дают танцевать вместе...

С.П.: У руководства было желание разделить и властвовать. Нас легче контролировать, когда мы разделены. А я считаю, что сила в единстве. Если люди объединяются, можно и на Марс полететь. Но к этому нужно прийти.

SNC: Твоя история с Осиповой. Как строятся отношения, когда оба большие творческие величины?

С.П.: Сложно, когда два артиста живут вместе. Поначалу было очень трудно, потому что оба вечно в разъездах, ни у кого нет времени думать о том, что приготовить на ужин. Но ничего сверхъестественного, ко всему можно найти подход. В конце-концов человек может адаптироваться к любым состояниям. Захотел поесть – всегда можно заказать из ресторана.

SNC: Какие у тебя требования к себе?

С.П.: Многое может меня сломать, потянуть вниз, отбить желание. Поэтому чаще всего я требую от себя быть сильным и не ломаться.

SNC: Когда ты был на Украине на съемках документального фильма о себе, что чувствовал?

С.П.: Энергетика хорошая. Дает силы.

SNC: Опять энергетика! Родина твоя – там?

С.П.: Не знаю даже, где родина. Теперь для меня это понятие смешное. Ведь за границей постепенно начинаешь смотреть на мир как на что-то большее, чем «ты с Юга, я с Запада». Только что видел в новостях, как безногий солдат на протезах пробежал самый длинный марафон в пустыне. Сказали, что страна может им гордиться. А я не понимаю, почему страна? Все люди должны гордиться! Говорить, что он исключительно британский герой, глупо.

SNC: Ты получаешь российский паспорт, это правда?

С.П.: Пока нет. Но если бы я мог получить все паспорта, я бы с удовольствием получил. Эти визы бесконечные уже смешны для меня.

SNC: Расскажи про фильм, зачем он тебе?

С.П.: У меня не было идеи рассказать о себе, я хотел открыться, поснимать везде и показать, что везде красиво. Это была моя идея. Я жил в Новосибирске и все равно не мог поверить в тамошнюю природу, снег. Ведь все в Лондоне думают, что в Сибири ничего нет. И мне, девять лет прожившему в Лондоне, было страшно отправляться на Украину и в Россию, я боялся выезжать в другую культуру, был зажат. Не знал, как начать речь, не знал, на что люди обидятся, на что – нет, не знал, как купить молоко в магазине! Но потом понял, что у всех в мире одни и те же дети, проблемы и заботы.

SNC: Слушай, у меня сложилось впечатление, что ты эдакий буддист, не интересующийся сиюминутным. Тогда непонятно, откуда твой интерес к моде, глянцу и фэшн-фотографии...

С.П.: Я начал работать с фотографами, чтобы развить актерские навыки. Это были начальные шажочки в работе с камерой, моя единственная возможность попробовать себя в разных ролях. Так что дело совсем не в моде. Я вообще мечтаю иметь гардероб из одинаковых предметов одежды, чтобы не тратить время на подбор наряда. Может, завтра все изменится, а пока, прошу, не надо спрашивать, кто мой любимый дизайнер.

Опубликовано в журнале SNC №98 – июнь 2017.



Фото: Wanda Martin
=================================================
Все фото - по ссылке
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Елена С.
Модератор
Модератор


Зарегистрирован: 12.05.2003
Сообщения: 18537
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пн Сен 03, 2018 6:37 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2017063135
Тема| Балет, Театр классического балета, Персоналии, Наталия Касаткина
Автор| беседовала Инна Фомина
Заголовок| Наталия Касаткина. Жизнь в танце
Где опубликовано| © журнал Караван историй. - 2017. - № 6. - С. 154-175
Дата публикации| 2017 июнь
Ссылка| https://7days.ru/caravan/2017/6/nataliya-kasatkina-zhizn-v-tantse.htm
Аннотация| ИНТЕРВЬЮ

После того как два танцовщика остались за границей, директор ансамбля получил строгий выговор за...


Наталия Касаткина и Владимир Васильев Фото: из архива Н. Касаткиной

После того как два танцовщика остались за границей, директор ансамбля получил строгий выговор за то, что проглядел «предателей-отщепенцев». Моисеев оскорбился за коллегу и подал Фурцевой заявление об уходе. Она его тут же подписала, спросив Игоря Александровича о возможном преемнике. Тот предложил нас с Володей, но Екатерина Алексеевна резко оборвала: «На порог не пущу этих модернистов...»

— В нашем роду с балетом связана только я, хотя талантливых людей много, мама, писательница Анна Кардашова, даже написала о них книгу «Два героя в одном плаще». Ее прадед Владимир Осипович Шервуд был известным архитектором: проектировал памятник героям Плевны у Политехнического музея и здание Исторического музея на Красной площади. А дед Николай Эдуардович Бромлей — совладелец московского механического завода братьев Бромлей, который после революции стал «Красным пролетарием». Одна из его дочерей вышла замуж за профессора истории Владимира Сергеева — внебрачного сына Станиславского, создателя МХАТа. На семейной даче долго хранился стол, принадлежавший Константину Сергеевичу, — старинный, с потайным ящиком. К сожалению, стол вместе с домом сгорел при пожаре. А вот хрустальная шкатулка с серебряной крышечкой, подаренная Станиславскому одной из возлюбленных, сохранилась.

Другая тетя по маме, Надежда Бромлей, стала актрисой и работала как раз во МХАТе. Она рассказывала, что Константин Сергеевич очаровательно оговаривался: «свечка тухлится», «маятник мочается», «бижор и манор». Его мысль всегда бежала впереди слов.

Мой дядя Давид Кардашов был доктором технических наук и изобрел суперклей, которым скрепляли даже лопасти вертолетов. Давид был женат на дочке Демьяна Бедного Тамаре. В своей книге мама вспоминает, как бывала в гостях у поэта: он жил в Кремле, в просторных апартаментах, стены которых украшали подлинники работ известных художников. Семейство держало прислугу, сам глава, сменивший, как известно, «неправильную» для советского времени фамилию Придворов на пролетарский псевдоним Бедный, ездил на роскошной машине. Правда, его дочь после замужества почему-то ушла жить в семью Давида.

Мамин средний брат, скульптор Лев Кардашов, женился на Людмиле фон Дервиз, она приходилась родственницей Валентину Серову и Антону Чехову. Среди нашей родни — но уже дальней — Лев Толстой, художник Владимир Фаворский, профессор Московской консерватории скрипач Иван Гржимали, которому поэт Андрей Белый посвятил такие строки:

Мои мистические дали
Смычком взвивались заливным,
Смычком плаксивым и родным —
Смычком профессора Гржимали...


Бабушка Вера Николаевна хотела сделать из меня скрипачку, поскольку хоть и преподавала во Внешторге немецкий, обожала музыку и в свободное время играла в любительском ансамбле на скрипке. Но в шесть лет я заболела балетом — при том, что никогда не видела его на сцене! В войну мы уехали в эвакуацию на Урал. Там в журнале попалась картинка: тоненькая танцовщица-фея в пышной юбочке и атласных пуантах. И все — с тех пор мечтала парить вот так, на пальчиках. Вскоре в пионерлагере состоялось первое выступление на публике. Мне сшили из марли голубую пачку с розовыми цветами, и я кружилась у огромного костра. До сих пор помню, как танцевала, а вокруг летали искры...

Когда мы вернулись в Москву, поступила в хореографическое училище. Конкурс — пятьсот человек на тридцать пять мест! Но я прошла: была живая и очень худая. Шутили даже, что Касаткина — это «полкило костей и кружка крови». Прежде в Большой ходили в том числе и чтобы полюбоваться на девушек с формами, но наше поколение — уже костлявое.

В этом смысле мне повезло: ела всегда мало и не страдала от чувства голода. Хотя до сих пор помню запах любительской колбасы, который сводил в детстве с ума. В училище не было столовой, и ребята приносили обеды из дома — у кого что было. С нами учились обеспеченные дети руководителей союзных республик — потом почти все вернулись на родину и стали ведущими танцорами. Они доставали из портфелей ломти белого хлеба, на которых лежали розовые овальчики колбасы с кусочками жира. Я чуть сознание не теряла, даже выбегала из класса, чтобы не чувствовать одуряющего запаха...

— Кого из своего поколения вы бы выделили особо?

— Самой видной была Светлана Дружинина. Я-то походила на крысенка, а она — писаная красавица, да еще одаренная. К сожалению, в старших классах Света травмировала ногу и с балетом пришлось завязать. Зато она стала выдающимся режиссером. Когда видимся, всегда вспоминаю, как в старших классах танцевали вместе в опере «Риголетто» в филиале Большого (там сейчас Театр оперетты). Нас одели в длинные закрытые платья, но исполнитель партии Герцога Сергей Лемешев, в которого были влюблены все девочки, все равно разглядел Светину красу и строил ей глазки. Она, правда, утверждает, что Лемешев на всех молоденьких поглядывал. Но я-то помню, что выделял именно ее: рядом с Дружининой остальным делать было нечего.

К слову, через много лет я встретилась с великим тенором на вручении комсомольских наград. К тому времени мы с мужем Володей Василевым (танцовщиком и балетмейстером, вместе много лет руководим Театром классического балета) давно вышли из молодежного возраста, Лемешев вообще находился уже в пенсионном. И кому пришло в голову делать из зрелых артистов комсомольцев? Лемешев, увидев нас, обнял за плечи, лукаво подмигнул: «Дослужились!»

— Вы сразу попали в труппу Большого?

— Нет, хотя, казалось, были все шансы: в старших классах я занималась у прекрасного педагога Суламифи Мессерер, тети и приемной матери Майи Плисецкой. Но пришлось задержаться в училище на год — перед выпуском заработала сотрясение мозга. Травма была не профессиональная, просто незнакомый мальчишка, пытаясь привлечь внимание, кинул в меня куском льда и попал в голову. Положили в больницу и потом еще долго запрещали подходить к станку.

Когда восстановилась и хорошо показалась на итоговом экзамене — в комиссию входили великие Галина Уланова, Марина Семенова, Ольга Лепешинская, мной заинтересовались три театра. В Музыкальном имени Станиславского и Немировича-Данченко и в Новосибирском сразу посулили главные партии. А в Большом, как все знали, предстояло начинать с кордебалета. К тому же главный балетмейстер Леонид Михайлович Лавровский звал как-то неконкретно, просто сказал: «Жди...» Мест в труппе на тот момент не было.

Но я рискнула и выбрала Большой — на его сцену мечтают попасть все балерины. Однако в труппу из нашего выпуска взяли лишь падчерицу известной артистки: блат никто не отменял. А я ждала месяц за месяцем почти год. Чтобы как-то заработать и не потерять форму, участвовала в выездных концертах. Вакансий в Большом все не появлялось, места занимали те, за кого было кому замолвить словечко. От неопределенности я просто погибала, начались дикие головные боли.

Мама поняла, что дочь надо спасать. Ей очень симпатизировал Сергей Владимирович Михалков. Мама была красавицей! Она пришла на прием к Михалкову и обрисовала ситуацию. Тот позвонил в Большой, и меня приняли на место балерины, уходившей в декрет. Так что я тоже оказалась в Большом по блату.

Когда вызвали в театр — это случилось третьего марта 1954 года — чуть не умерла от страха. Я пропустила почти сезон, как нагнать? Вошла в Большой на дрожащих ногах. И первым, кого там встретила, оказался папа!

Дмитрий Алексеевич Касаткин был выдающимся инженером-строителем, проектировал так и не возведенный Дворец Советов, ради которого снесли храм Христа Спасителя, Тимирязевскую академию, участвовал в разработке планов реконструкции Москвы, Ашхабада и Куйбышева. А в Большом он оказался как член комиссии, изучавшей состояние здания: уже лет шестьдесят театру требовался ремонт. Увидев родного человека, я сочла это добрым знаком, и действительно, в тот же день уже танцевала в «Лебедином» — подменяла заболевшую артистку кордебалета.

На легендарной сцене я прослужила более двадцати лет, здесь же встретила будущего мужа. Танцевала множество сольных партий, но ведущей балериной так и не стала. Пока выступала, никому не говорила, в чем причина. Сейчас уже можно. Я исполняла сложные па, некоторым меня научила Марина Тимофеевна Семенова. И только фуэте не давалось — из-за проблем с вестибулярным аппаратом. Поэтому и не готовила главные роли. Но ведущих партий набралось немало. Одну из них — в «Спартаке», поставленном Леонидом Якобсоном, — танцевала с Марисом Лиепой.

С Марисом мы часто выступали еще и в сборных концертах. И хотя за выход платили немного — три, пять, семь рублей — с радостью хватались за любую возможность: зарплаты в те годы балетные получали небольшие. И когда выезжали за рубеж, львиную часть валютных гонораров отбирало государство. Часто на гастролях даже не получали деньги на руки — их сразу передавали в Госконцерт. Так что мы, как все советские люди, жили от зарплаты до зарплаты.

Конечно, признанные, заслуженные примы ни в чем не нуждались: советская власть заботилась о звездах, которые представляли страну за границей. Помню, как меня поразила квартира балерины Екатерины Гельцер, царившей на сцене Большого до 1935 года. Точнее не квартира, а целый этаж дома в Брюсовом переулке, 17 — первом кооперативе артистов МХАТа. Бесконечные анфилады, всюду колонны, арки, скульптуры, множество картин Кустодиева, Коровина. Коллекция живописи Гельцер считалась уникальной — в войну ее увозили в эвакуацию вместе с собранием Третьяковки. А какая в этой квартире была ванная с мраморным бассейном! Правда, сама хозяйка мылась в другой: бассейн был занят десятками банок с консервированными огурцами, помидорами, вареньем, компотами. Нас с Володей Гельцер принимала, облачившись в китайскую шелковую пижаму и золотые туфельки. Ухоженные руки с идеальным маникюром. А ведь ей было уже за восемьдесят...

Мы с Василевым на особняки не претендовали. Почти сразу, как я поступила в Большой, купили квартиру в другом театральном кооперативе. Удивительно, что его построили на месте домика, принадлежавшего моим предкам по отцу — мещанам из Ярославской губернии, открывшим в Каретном Ряду скобяную лавку.

В квартиру мы въехали сразу после женитьбы, а выплачивать за нее пришлось до пенсии — ранней, танцевальной. Володя почти на четыре года меня старше и когда стал пенсионером, мне пришлось продать единственную шубку — каракулевую, чтобы побыстрее выплатить долг за кооператив. Поверьте, мы не шиковали. Оттого и мотались с таким же молодым и еще не заслуженным Марисом Лиепой по концертам. В иные праздники выступали по семь раз за день!

— Неужели одна из поклонниц Лиепы — Галина Брежнева — не могла его обеспечить?

— Не думаю, что Марис получал от Галины какие-то дивиденды. Она ему правда нравилась. А Галя Лиепу любила — его нельзя было не любить: всегда элегантный, стильный. Вспоминаю одну совместную поездку, когда должны были за вечер выступить в нескольких клубах. Зима, Подмосковье, холодный автобус. Марис прямо на балетные туфли надел теплые сапожки, на костюм Спартака натянул шубку, на голову — огромную шапку. Я тоже в пуантах и в валенках, в шубе, под которой стринги и халатик на голое тело. На голове — тиара, замотанная пуховым платком. Вид экзотический!

Приезжаем на очередную «точку», через пять минут наш выход. Лиепа сразу проходит за кулисы, сбрасывает сапоги, шубу и готов к выступлению. А мне нужно сменить халатик на хитон. Узнав, что артисты переодеваются в красном уголке, стрелой лечу на второй этаж и обнаруживаю, что в той же комнате ожидают своего выхода на сцену другие участники концерта — звезды МХАТа и Малого театра. Сидят и с интересом поглядывают в сторону молоденькой балерины...

Времени совсем не остается, поворачиваюсь к мужчинам спиной, переодеваюсь. Но застежка на хитончике — сзади. Обращаюсь к актерам: «Кто поможет застегнуть хитон?» Олег Ефремов подходит, начинает возиться и при этом бубнит под нос, что ему за эту работу не заплатят. Шутит, а мне не до смеха: еле успела на сцену!

Станцевала, вернулась к той же компании. Прошу:

— Вы не могли бы выйти, мне надо переодеться...

Тут подает голос Ефремов:

— Да мы уже все видели! И если честно, смотреть было особенно не на что... Но расстегнуть костюм поможем.

И артисты в десять рук начинают расстегивать мою застежку! А Олег Николаевич еще и командует кому-то из коллег: «Иди к двери и следи, чтобы никто чужой не вошел!»

Когда Лиепа умер, это стало и для меня, и для Володи полной неожиданностью. Незадолго до того Марис ставил балет у нас в театре. Кто-то пишет, что танцовщик в конце жизни впал в депрессию. Я ничего подобного не замечала: он не выглядел сломленным, работал с огромным наслаждением. О Марисе сейчас рассказывают разное, но я помню только самое хорошее. Однажды записывали номер для телевидения — пленка сохранилась, правда в плохом состоянии. Съемки шли всю ночь, с утомительными перерывами. Лиепа, видя, как я устала, постелил свой халат на стоявший в студии рояль и отнес меня на него на руках, чтобы немножко отдохнула...

Когда мы с Марисом танцевали за рубежом, ему всегда подносили на поклонах огромный букет роз нежно-кораллового цвета. Это был сорт, названный в его честь. Марис с гордостью говорил, что в каждой стране находились латыши, которые выращивали такие розы. Бывало, он дарил «именные» цветы мне: хорошо знал себе цену, но никогда не изображал звезду. Точнее — вел себя как настоящая звезда, которая осознает меру своего таланта, но не унижает остальных. При этом Марис отличался удивительной требовательностью к себе. Например считал, что у него слишком маленькие икры. Накачивал их с утра до ночи. После спектакля все расходились по домам, а он возвращался в репетиционный зал. Мечтал танцевать как Володя Васильев, который к моменту прихода Мариса в театр находился на пике славы. И не жалел сил для самосовершенствования. Неудивительно, что дуэт Васильева и Лиепы в «Спартаке» Григоровича стал грандиозным событием.

Предшествующие постановки «Спартака» особого успеха не имели. Арам Хачатурян написал почти пять часов музыки, и балет оказался слишком длинным. Но сокращать его композитор отказывался. Григорович хотел поставить динамичный спектакль и, не спросив разрешения, сократил действие до трех часов.

Придя на прогон, Арам Ильич испытал шок. Я тоже была там. Он зажал меня в уголке: «Наташенька, где этот танец? А тот фрагмент?» Плакал как младенец! Я пыталась успокоить, объясняла, что именно Григорович обеспечит произведению новую, долгую жизнь (так и случилось: балет стал визитной карточкой Большого). Хачатурян немного успокоился, но не смирился с «варварством» Григоровича до самой смерти... Когда приходил на «Спартак», перед последним актом на автора направляли луч софита, зрители начинали аплодировать. Счастливый Арам Ильич раскланивался. А на следующий день вновь шел жаловаться на Юрия Николаевича, который так бесчеловечно обошелся с его музыкой. Прошло несколько лет, нам с Василевым дали театр, и мы решили взяться за другой балет Хачатуряна — «Гаянэ». Детали постановки обсуждали у него дома. Композитор боролся за каждую ноту! И всякий раз припоминал Григоровича: «Это ужасно, что он сделал с моей партитурой!»

— Среди тех, с кем вы общались в Большом, была и Уланова. Кажется, Галину Сергеевну считали закрытым, замкнутым, недоверчивым человеком?

— Я ее знала другой. Уланова часто приходила на мои спектакли, по-доброму отзывалась о том, как танцую. Когда я стала вести телепрограмму о балете, решила взять у нее интервью. Мы подолгу обсуждали по телефону, как выстроить беседу. Кстати, из нашей квартиры в Каретном видны окна Галины Сергеевны в высотке на Котельнической набережной. Иногда перед тем как позвонить ей, проверяла, горит ли у Улановой свет.

Рассказывала она интересно. Вспоминала, как мама насильно привела ее в хореографическое училище. С грустью делилась: «До тридцати лет прожила в Петербурге, а о белых ночах только слышала — впервые увидела совсем недавно. Мама всегда строго следила за моим режимом, хотела, чтобы высыпалась, рано отправляла в постель и задергивала плотные шторы. А я так мечтала заглянуть за портьеры — что там, на улице? Но не смела». Галина Сергеевна призналась, что не хотела танцевать «Ромео и Джульетту» — музыка Прокофьева ей совсем не нравилась. И что придумала новую, очень необычную систему обучения балету: «Надо учить танцевать так, как ребенка учат ходить...»

Мы разговаривали часами. Потом я уехала на гастроли в Италию. Когда вернулась, режиссер сказал: «К съемке все готово, звоните Улановой, пусть назначает день». Но у Галины Сергеевны голос будто потух: «Вы, Наташа, приходите ко мне с Володей чайку попить. А сниматься не буду...» Словно подменили человека. В чем дело, почему? Пытаюсь расспросить, она отмалчивается, твердит одно: «Интервью не будет...» Только спустя время узнала, что когда я отсутствовала, Уланову пригласили в Ленинград возобновлять в Кировском театре «Ромео и Джульетту» Леонида Лавровского.

После премьеры, которая прошла с аншлагом, с легендой балета записали интервью. Когда его показали по телевидению, какой-то придурок написал в газете: «После балета в царской ложе что-то лепетала бабуленька Уланова». Как он посмел?! Уланова до конца жизни оставалась Джульеттой: сохраняла пластику, грацию, легкий шаг юной девушки... Злое слово ранило Галину Сергеевну в самое сердце. И до этого она выборочно приближала к себе людей, а после совсем замкнулась.

— Вы ведь работали и с Михаилом Барышниковым?

— В последние годы видимся редко. На родину он отказывается приезжать, а когда сами прилетаем в США, пересечься непросто: Миша очень занят. Но всегда передает нам с Володей тысячи приветов: «Напомните им, что я был первым Адамом!» Барышников действительно станцевал партию Адама, когда мы с Василевым ставили в Кировском (ныне Мариинском) театре «Сотворение мира». К слову, поначалу Миша не хотел участвовать в спектакле. Может потому, что мы были первыми московскими балетмейстерами, которым дали работать в Кировском, и казались «чужаками».

Незадолго до этого Константин Сергеев специально на Барышникова поставил «Гамлета». Миша этот балет настолько возненавидел, что будучи абсолютно здоровым, заковал ногу в гипс — только чтобы не танцевать! Мы с Володей начали репетировать «Сотворение мира» с прекрасными солистами Наталией Большаковой и Вадимом Гуляевым. Но однажды на репетицию зашел, точнее приковылял Барышников. На следующий день он появился в театре уже без гипса и выказал большое желание с нами работать.

«Сотворение мира» с Мишей в роли Адама имело грандиозный успех: московские балетоманы приезжали целыми вагонами. Кстати, все прыжки, которые выполнял там Миша, придумал Василев. А сейчас их называют прыжками Барышникова. Но в этом есть своя справедливость: у Володи не было таких уникальных данных. Василев показывал, а Барышников, от этого отталкиваясь, делал что-то неимоверное...

Миша нравился всем. Он не только чрезвычайно талантливый, но и очень коммуникабельный, очаровательный, легко адаптируется в любой компании. Поэтому у него так здорово сложилось на Западе.

— А почему не вышло у другого беглеца из СССР — однокашника Барышникова Александра Годунова?

— Они абсолютно разные. Миша все грамотно, с умом рассчитал. А Саша — самый, возможно, талантливый среди своих современников, оказавшись на Западе, совершал ошибку за ошибкой. Барышников первым делом попросил Наташу Макарову, которая за четыре года за рубежом уже стала примой, станцевать с ним в Нью-Йорке «Жизель». Выступил Миша удачно, пресса превознесла его до небес (оказавшийся на том вечере Игорь Моисеев говорил, что спектакль был действительно гениальным). Танцовщиков, получивших признание в Америке, радушно принимали и в Европе: Барышников мгновенно стал мировой суперзвездой.

А Годунов к американскому дебюту подготовился плохо — и психологически, и физически. Много пил, поскольку так и не смог прийти в себя после побега. Хотя этот поступок не был спонтанным, Саша долго шел к нему. За шесть лет до того как он попросил политического убежища в США, Большой ездил в Штаты на гастроли, и в Лос-Анджелесе организаторы устроили прием в честь нашей труппы и ее главной примы Майи Плисецкой. Народ радовался жизни, общался, а Саша находился в каком-то странном, болезненном возбуждении. Много выпил и под занавес вечеринки как был, одетым, нырнул в бассейн. Когда его с трудом выловили, выяснилось, что он повредил руку. В отель все возвращались в отличном настроении. И только Годунов отчаянно рыдал, положив голову на плечо балерины Нины Сорокиной. Нина была сильно расстроена. «Произойдет нечто страшное!» — предрекала она...

На вылете в аэропорту действительно казалось, что Саша на грани. Шел снег, а он приехал без пальто, в распахнутом джинсовом пиджаке. Плисецкая попробовала пиджак застегнуть, волнуясь, что простудится. Его передернуло, будто хотел сказать: «Мне уже все равно — заболею или нет...» Майя это поняла и тихо попросила: «Если задумали остаться, не делайте это на моих гастролях». И Годунов побрел к самолету.

Терзания Саши не прошли незамеченными для людей из органов. После той поездки его не выпускали за границу несколько лет. Годунова включали в списки выезжающих, он готовился, собирал чемоданы, но в последний момент получал известие, что не дали визу. От этого и пил — чем дальше, тем больше. Наконец его выпустили в Париж. Только потому, что танцевал главную партию в балете «Любовью за любовь» бессменного главы Союза композиторов СССР Тихона Хренникова. Из Франции Годунов вернулся, а уже со следующих гастролей в США — нет...


Он надеялся, что на Западе все получится. Но американский дебют станцевал неудачно, получил плохие отзывы, запаниковал. Вместо того чтобы успокоиться, доказать, что провал был случайностью, и утвердиться в США, рванул в Париж, где вновь неудача. И все: за Годуновым закрепилась репутация слабого танцовщика. Когда вернулся в Америку, Барышников взял его к себе в труппу, но через год уволил: Саша сильно пил. Он сознательно убивал себя при помощи алкоголя, а потом и наркотиков. Главным образом потому, что лишился той, кого любил больше жизни.

Свою жену Милу Власову Саша боготворил. Однажды летели вместе с гастролей, и он весь полет пребывал в радостном возбуждении: «Скоро увижу Милу!» Буквально не мог усидеть на месте! До сих пор помню, как Годунов бросился к ней в аэропорту, обнял. Они стояли так долго-долго, и никакая сила не могла их разъединить...

В Москве Саша мучился: его колоссальный талант, силища не были востребованы и на десятую часть. А в Америке он безумно страдал, потому что жена отказалась просить политического убежища, вернулась в СССР (история о том, как американские спецслужбы три дня продержали ее в самолете, уговаривая воссоединиться с мужем, широко известна). Кстати, после Милиного возвращения у нее на руке появился бриллиантовый браслет: говорили, так органы отблагодарили балерину за «правильный» выбор. Не знаю... Но то, что следующие несколько лет Власова тратила на телефонные разговоры с мужем огромные суммы, это точно.

Без Милы Годунов просто не смог жить. Он умер в сорок пять лет в полном одиночестве. Американские знакомые заволновались, что Саша не отвечает на звонки. Когда квартиру взломали, оказалось, он уже несколько дней мертв...

— Почему все-таки советские танцовщики оставались на Западе?

— И Барышников, и Годунов мечтали больше танцевать, хотели разнообразия. Новая хореография пробивалась в нашей стране с огромным трудом. Помню, после премьеры «Сотворения мира» Барышников планировал сольный концерт. В программу включил па-де-де из «Жизели», отрывок из «Сотворения мира» и новую постановку Леонида Якобсона. Последний номер танцевать ему запретили. Миша тяжело переживал. В другой раз поехал с группой артистов выступать в Америку, а его девушку, которая танцевала в кордебалете, не выпустили. Оставили в Ленинграде как заложницу, чтобы Миша вернулся. Таких обид было множество, и они накапливались. Вот Барышников и сбежал, несмотря на то что за ним, как за всеми артистами, зорко присматривал КГБ.

Говорю со знанием дела: я участвовала в зарубежных гастролях Большого начиная с самых первых — в Англии в 1956 году. Перед поездкой органы измучили нас проверками, разве что рентгеном не просвечивали. Заставляли заполнять подробнейшие анкеты, приглашали на беседу в первый отдел Большого театра — на самом деле это был филиал КГБ в здании дирекции, прямо над выходом из метро «Охотный Ряд» (тогда «Проспект Маркса»). Главное, чему нас учили: за границей нигде нельзя появляться по одному и даже парами, только впятером. И никогда ни от кого не принимать приглашения пойти в гости.

Уже на том инструктаже я поняла: органы знают о нас все. Я только начала общаться с Володей, о замужестве и не думала, хотя Василев был невероятно красив и девушки к нему липли со страшной силой. Но сотрудник органов сказал многозначительно: «Знаем, что вы с Володей... дружите. Если в Лондоне хотите жить в одном номере, надо оформить отношения». Когда рассказала об этом Василеву, он обрадовался: «Ну что же, теперь я должен на тебе жениться...» А тут еще мама стала говорить, какой Володя замечательный и верный. В общем, совместными усилиями Василева, КГБ и мамы вскоре я отправилась в ЗАГС. В Англию мы полетели уже как добропорядочные муж и жена. И как видите, уже более шестидесяти лет вместе. Хотя на Западе долгие годы меня считали разлучницей, разбившей легендарную пару Екатерины Максимовой и Владимира Васильева. Дело в том, что для иностранцев фамилии Володи и моего мужа звучат одинаково. Однажды на афише балета «Весна священная» даже приписали: «Василев — не путать с Васильевым, который женат на Максимовой».

— Что тогда, в 1956 году, вас больше всего поразило в Лондоне?

— Гуляющие по улице девушки в розовых платьицах, с голубыми сумочками, в желтых туфельках. Мы ведь приехали голые-босые: в СССР не было ни хорошей обуви, ни красивых платьев. Мне-то еще повезло. В 1937 году папа строил советский павильон на Всемирной выставке в Париже. Тот самый, на который потом водрузили скульптуру «Рабочий и колхозница». Из поездки отец привез несколько отрезов. И почти через двадцать лет мамина портниха нашила мне симпатичных платьев для гастролей. Остальные девочки были одеты в «черный низ, белый верх». Правда, накануне отъезда балетных запустили в закрытый для обычных покупателей подвал «Мосторга» — нынешнего ЦУМа. И все пятьдесят девушек купили там одинаковые темно-серые туфельки фабрики «Скороход», черные ботики, темно-серые плащи-пыльники. И отправились в Лондон серыми мышками...

Гастроли произвели эффект разорвавшейся бомбы. Галину Уланову (ей уже исполнилось сорок шесть, но прима впервые танцевала за границей — вот что такое железный занавес) англичане носили на руках. Не зная, как выразить свой восторг, организаторы привезли всю труппу в огромный зал с зеркалами до потолка. Их раздвинули, и мы ахнули, увидев бесконечные ряды кронштейнов с шикарными вечерними платьями. Артистам сказали: «Девочки могут взять в подарок по платью, а мальчикам хотим подарить велосипеды». Почему именно велосипеды, никто не понял... Мы растерялись, но тут вступил директор театра: «Советские люди не бедные, у них все есть!» И так на нас посмотрел, что все артисты как один развернулись и вышли.

Под занавес гастролей девочки все-таки купили обновки — тяжеленные шубы из мутона. Покупали в одном магазине, поэтому еще несколько лет женская половина балета носила одну и ту же модель! Есть фото, где стоят семь балерин, и все в абсолютно одинаковых шубках из Лондона.

Конечно, с годами артисты за рубежом освоились. Суточных нам платили всего восемь долларов. На походах в кафе приходилось экономить, перед поездкой набивали чемоданы продуктами. Например консервами (особенно хорошо вдали от родины шли бычки в томате) или гречкой, которую готовили на батарее — оставляли в кастрюльке с водой на ночь. А с гастролей привозили дубленки, джинсы, технику. К счастью, раньше за перевес багажа платить не требовалось. Многие потом перепродавали дефицит в десять раз дороже. Но мы с Володей коммерческих талантов не проявили. Лишь раз привезли что-то на продажу — занавески. Так эти шторы у нас и пролежали много лет.

Кстати, в Лондон выпустили всех. И все вернулись, как и из второй поездки. А потом артисты стали оставаться. Вот тогда-то появилась категория невыездных. Если в КГБ предполагали, что человек замыслил побег, его просто не брали за рубеж. Среди сопровождающих, или, как мы говорили, «булыжников», были люди вполне интеллигентные, очень интересные. Например генерал Калинкин, который много ездил с Большим театром.

Как-то в Америку труппу сопровождал человек по фамилии Тютюник. А меня с Володей пригласили в гости актеры из Шекспировской театральной труппы. Мы сразу предупредили: придем не одни, а с «другом, который всегда с нами...» Думаю, они поняли, о какой «дружбе» речь. В гостях я сразу начала болтать по-английски. В те времена владение иностранным языком вызывало подозрение: значит, человек готовится сбежать. В анкетах безопаснее было указывать «английским владею со словарем». Разговариваю с хозяином, мы смеемся. Тютюник толкает Василева в бок:

— О чем это они?

Муж с серьезным видом:

— Да сам не понимаю...

— Вы с Владимиром Юдичем с шестидесятых годов являетесь хореографами. У вас были невыездные балеты?

— Случалось, что наши спектакли не только за рубеж не выпускали, но и запрещали вовсе. Министр культуры Екатерина Фурцева считала Василева и Касаткину модернистами, покусившимися на самое святое — русский классический балет. Помню, отстаивал нас перед Фурцевой Игорь Моисеев, который относился к нам словно отец родной.

Параллельно со своим блистательным коллективом Игорь Александрович создал ансамбль «Молодой балет», который благополучно гастролировал. После того как два танцовщика остались за границей, директор получил строгий выговор за то, что проглядел «предателей-отщепенцев». Моисеев оскорбился за коллегу и подал Фурцевой заявление об уходе. Она его тут же подписала, спросив Игоря Александровича о возможном преемнике. Тот предложил нас с Володей, но Екатерина Алексеевна резко оборвала: «На порог не пущу этих модернистов...» Только в 1977 году, уже после смерти Фурцевой, новый министр культуры Петр Демичев (снова с подачи Игоря Моисеева) назначил нас с мужем руководителями ансамбля, который со временем превратился в Театр классического балета.

Не думаю, что министр культуры разбиралась в тонкостях хореографических стилей. Про модернизм ей нашептывали наши коллеги, которые, будучи главными балетмейстерами, не могли поставить ничего путного и завидовали нашему успеху. Доходило до абсурда. Например, когда Барышников остался на Западе, нам и это поставили в вину, написав: «Падение молодого Барышникова началось с «Сотворения мира». Мы с Володей часто приходили к Фурцевой просить, чтобы дали возможность поставить спектакль в каком-нибудь театре, и каждый раз слышали: «Работы для вас нет». Когда же нас пригласили выпустить балет в Болгарии, министр заявила: «Слышала, Василев придумывает интересные прыжки. Вы покажете их иностранцам, они все выучат и потом будут завоевывать медали на балетных конкурсах. Нет уж, за границей работать не дам...» После смерти Екатерины Алексеевны Демичев показал нам целую пачку телеграмм из разных стран с приглашениями для Касаткиной и Василева. И ни одной заявке его предшественница не дала ходу.

В 1965 году мы первыми в стране взялись за балет Игоря Стравинского «Весна священная». Премьера в Большом прошла с огромным успехом. Но Фурцеву просветили, что Касаткина с Василевым вытащили на сцену эротику и секс, «поддавшись пагубному влиянию Запада». Екатерина Алексеевна находила эротику даже в «Героической поэме» Николая Каретникова, хотя она на более чем советскую тему — про геологов. Запретить политически выдержанный спектакль министр не могла, но прицепилась к облегающему костюму героини:

— Наденьте на девочку юбочку.

Говорю:

— Екатерина Алексеевна, это невозможно! Там же много поддержек ногами вверх, юбочка начнет задираться — и вот это уже будет выглядеть неприлично.

Фурцева замялась:

— Не знаю, не знаю... Как женщина вас прошу — наденьте на девочку юбочку.

Разумеется, юбочку мы не надели.

«Сотворение мира» в Кировском театре — тот самый балет 1971 года, в котором блистал Барышников, — она тоже пыталась закрыть раз семь. Когда сдавали спектакль специальной комиссии, получили одиннадцать замечаний. Нам говорили, что грим Бога делает его похожим на Ленина, плащ чертовки похож на красное знамя, пятна на солнце напоминают по форме сионистские звезды, в раю цветов много, а на земле одни камни. Но особенно возмутил момент, когда Адам вертит Еву, а потом она опускается на него в шпагате. Члены комиссии долго подбирали слова, чтобы описать это безобразие, — не могли выговорить, чем первые люди занимаются. Эротику усмотрели даже в движениях ангелов! Прикинув, на сколько градусов они отводят ножки, цензоры заявили: «У вас там тридцатиградусный секс...» Замечания были маразматическими, мы с Володей не знали, что делать. Но тут позвонил композитор Андрей Петров: «Лучше пойти на уступки, иначе премьера не состоится...» И мы внесли в постановку некоторые изменения. Но не все!

Премьера прошла прекрасно. Однако вскоре в Ленинградский обком поступило более ста жалоб на Касаткину и Василева, которые разрушают классику и пропагандируют эротику. Один наш друг не поленился узнать, кто эти доносы сочиняет, и выяснил: все они пришли с несуществующих адресов. Конечно, их писали не любители искусства, а профессионалы. Мол, приехали из Москвы модернисты Касаткина и Василев, и их назначают худруками и оперы, и балета (это было уже после оперы «Петр Первый»). Как говорится, ничего личного — только бизнес, конкуренция. Недаром впоследствии Демичев, отправляя нас в Питер, говорил: «Если в Ленинграде против вас начнется «шевеление», помочь не смогу. Но ведь всегда можно вернуться в Москву — «Классический балет» на всякий случай оставляю за вами».

— Выходит, встречались и те, кто помогал?

— Конечно! Например Григорович — с тем же «Сотворением мира». К несчастью, нас не раз старались столкнуть лбами как конкурентов. Но Григорович вел себя благородно. При том, что знал себе цену. Однажды встретились с ним в доме американского журналиста. Юрий Николаевич провозгласил тост: «Выпьем за Наташу и Володю. Они лучшие балетмейстеры России! — а потом добавил: — После меня, конечно...»

Игорь Моисеев выручал не единожды. Когда в шестидесятые в Москву в очередной раз приехал легендарный импресарио Соломон Юрок, устраивавший гастроли в США лучшим советским артистам и музыкантам, он захотел увидеть что-нибудь оригинальное. Посоветовали нашу «Весну священную». Но начальство балет не жаловало и постановка редко попадала в афишу. Именно Игорь Александрович добился, чтобы «Весну священную» показали. Наш балет Солу понравился, и он загорелся именно им открыть нью-йоркские гастроли Большого театра. Причем за дирижерский пульт хотел поставить автора музыки — самого Стравинского, и тот согласился! Это была бы бомба! Но Фурцева категорически воспротивилась: нечего эмигранту Стравинскому примазываться к успехам советского балета. И «Весной» в Нью-Йорке дирижировал Геннадий Рождественский.

Сол планировал показать балет один раз, а продал шесть спектаклей. Хвалебные статьи о «Весне священной» как о балетном событии вышли во многих мировых изданиях, а вот американская пресса оказалась неровной. Но в Москву люди из органов пересылали только отрицательные рецензии. В результате когда вернулись домой, мы с Володей шесть лет сидели без работы! Вновь и вновь ходили к Фурцевой на поклон. Она спрашивала:

— У вас квартира есть?

— Есть.

— Машина?

— Имеется.

— Дача?

— Да, папина.

— У вас все есть. Чего же вы хотите?

— Рабо-о-о-о-тать!

— Этого я предоставить не могу. Ваши коллеги говорят, что ставите неправильные спектакли...

Конечно, от цензуры страдали не мы одни. Когда кубинский хореограф Альберто Алонсо ставил для Плисецкой «Кармен-сюиту» (в этом балете я танцевала партию Рока), Майя усыпила бдительность Фурцевой словами об укреплении советско-кубинской дружбы. Но Екатерина Алексеевна увидела такой страстный, даже эротичный балет, что покинула театр в возмущении, ни с кем не пообщавшись, и следующее представление запретила. Дескать, героиню испанского народа превратили в женщину легкого поведения. К счастью, создатели балета министра переубедили. Пообещали уменьшить число «сексуальных» поддержек, особо же напирали на то, что придется отменять дорогущий банкет.

На самом деле Фурцевой приходилось очень непросто. Эта по сути неглупая женщина всю жизнь занималась не своим делом — культурой, искусством. Неудивительно, что иногда срывалась. Министр хотела закрыть и «Анну Каренину», которую Плисецкая ставила самостоятельно. Узнав об этом, Майя пришла к ней на прием без предварительного звонка, пробежала мимо секретаря, в кабинете бросилась на диван лицом вниз и зарыдала. Фурцева сначала оцепенела, потом запричитала:

— Майечка, что с тобой?

Плисецкая вскочила, подбежала к окну, распахнула створки:

— Не хочу жить! Вы закрыли мою «Каренину»!

Фурцева страшно растерялась:

— Что ты такое говоришь? Кто закрыл? — Хотя собиралась это сделать именно она. Майя трагически заламывает руки, министр ее успокаивает: — Я ничего не запрещала. Танцуй свою «Каренину» на здоровье!

Плисецкая была удивительной личностью. В 1978 году Большой приехал в Буэнос-Айрес, где была очень напряженная обстановка, один за другим гремели взрывы. Зарубежные импресарио ощупывали каждый букет, который для нас передавали поклонники. И вот во время «Кармен-сюиты» прямо перед моим выходом раздается негромкий хлопок. На миг я остолбенела, но все-таки выскочила на сцену и больше ни о чем не думала. На поклонах тихонько спрашиваю Майю:

— Слышали хлопок?

Она невозмутимо:

— Да, слышала! Но играла музыка, и я танцевала...

Позже узнали, что это был не теракт, а петарда.

Через несколько дней выступали вместе в одном из концертов. Я завершила свой номер, успех огромный, и вдруг понимаю, что кланяюсь точь-в-точь как Майя! Испугалась: «Что же наделала? Свои поклоны истратила и на Майины перешла! А ей еще «Умирающего лебедя» танцевать...» Подбегаю к Плисецкой:

— Мне фантазии не хватило, стала ваши поклоны повторять...

Она просит показать и потом спокойно говорит:

— Нестрашно, я что-нибудь другое придумаю.

Хотя перед выходом на сцену Майя сильно нервничала и ее лучше было не беспокоить.

Однажды на гастролях мы оказались в одной гримерке. Майе Михайловне надо было застегнуть пачку, а костюмерша куда-то запропастилась. Я предложила помощь и быстро справилась с первым крючком, но Плисецкая так выразительно дернула плечами, что я пулей выскочила из гримерки — искать костюмершу. Вечером Майя постучалась в мой номер и подарила корзинку клубники. Меня это поразило: виновата была я, а извинилась она. Вот так, по-королевски, ведут себя истинные звезды, у которых нет и не может быть конкурентов, потому что они уникальны.

...Мы с мужем женаты уже более шестидесяти лет. И сорок из них возглавляем Театр классического балета. Там же работает сын Иван. Внучка Катя стала оперным режиссером, ее брат Коля только заканчивает школу. Сейчас хочу совсем немногого — чтобы близкие были здоровы и счастливы, а наш театр обрел наконец свой дом. И мы ставили бы на его сцене новые спектакли.

========================================================================

Все фото - по ссылке
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Елена С.
Модератор
Модератор


Зарегистрирован: 12.05.2003
Сообщения: 18537
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Сен 08, 2018 10:38 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2017063136
Тема| Балет, НОУ, Персоналии, Екатерина Кухар
Автор| Беседовала: Юлия МОСТОВАЯ
Заголовок| Екатерина Кухар: «Наш зритель очень избалован балетом»
Где опубликовано| © журнал «Независимый АУДИТОР» № №6(65) - С. 138
Дата публикации| 2017 июнь
Ссылка| http://n-auditor.com.ua/ru/component/na_archive/1598.html?view=material
Аннотация| ИНТЕРВЬЮ

Прима-балерина Национального оперного театра, звезда мирового балета, которой рукоплещет самая взыскательная публика Европы, США, Канады, Японии, Китая, сидит напротив меня в японском ресторане на диванчике, пьет апельсиново-грейпфрутовый сок (взяв слово, что позже мы закажем что-то сладенькое), охотно отвечает на вопросы и подкупает милой манерой заразительно смеяться в разговоре. В пестрой летней блузке, на плоском ходу и почти без макияжа Катя выглядит совсем юной. Намного моложе чем на сцене или фото. Глядя на нее, сложно поверить, что эта хрупкая миниатюрная девушка обладает стальным характером и недюжинной выносливостью. Но на сцене Катя гипнотизирует зрителя настолько, что, увы, не видишь больше никого… Ну, разве что ее партнера. С премьером Александром Стояновым они тандем не только в танце, но и в жизни уже по меньшей мере 10 лет.



Встретиться с Катей нам посчастливилось в Киеве, в небольшом перерыве между гастролями. График у них сумасшедший. Супруги успевают давать спектакли здесь, гастролируют за границей с труппой оперного театра и сольными программами, участвуют в международных конкурсах, гала-концертах, других проектах и при этом умудряются растить двух деток – Тимура и Настю.

Екатерина, сейчас Вас с супругом не так просто застать в Украине, большую часть времени вы на гастролях. Расскажите о поездке в США, с которой вернулись буквально на днях. Что показывали, как вас встречали? Что больше всего запомнилось?

У нас был гастрольный тур сначала в Соединенных Штатах Америки, затем отправились на World Gala в Швецию. В США танцевали «Жизель» – сложный драматический спектакль. У американцев все-таки немного другой менталитет и юмор отличается от нашего, они часто смеются на спектаклях. Вот в прошлом году мы были в США с труппой Джорджа Баланчина, они показывали балет «Щелкунчик». Так зрители просмеялись полспе­ктакля. Ну ладно там мышки, сказочный сюжет… Но «Жизель»! Когда в зале раздался смех уже в самом начале, на встрече Альберта и Жизель, я была шокирована. Это было впервые в моей практике.


Жизель и Альберт, «Жизель». Фото: Ксения Орлова

В этот раз вообще было много курьезов. Обычно у нас во время сцены сумасшествия Альберт выходит со шпагой – это достаточно легкий бутафорский предмет. Но в этом театре шпага оказалась очень увесистой. Сначала я на нее наткнулась и сильно травмировала ногу. У меня буквально сразу проявилась огромная сине-фиолетовая гематома (когда в антракте сняла трико в гримерке, муж ужаснулся, бегал за льдом). А дальше я беру эту шпагу, начинаю вырисовывать по полу восьмерки, поднимаю, чтобы себя убить... И как-то так сильно замахнулась, а шпага еще и острой оказалась, что я умудрилась себя проткнуть (смеется). Но сыграла эту сцену отлично, плакала, зритель проникся.

Шпаги, значит, свои не возите?

Нет-нет (смеется). Все атрибуты предоставляет театр. Например, для спектакля «Жизель» это шпага, ромашки, лилии, небольшой букет Жизели и длинный плащ, в котором Альберт выходит во втором акте. Мы нередко сталкиваемся с какими-то интересными нюансами, когда выступаем как приглашенные гости. Особенно когда приезжаем впритык и нет времени на сценические репетиции.


Фото: Игнис Террам

С самолета, без репетиций, на чужую сцену?

Да, бывает. В таких случаях нам заранее присылают видео, и мы уже по нему ориентируемся, иногда репетируем даже в домашних условиях (смеется).

А чисто физически ведь тоже очень сложно. Импресарио этого не учитывают, планируя гастрольные туры?

Интерконтинентальные перелеты и смена часовых поясов очень выматывают. Бывает, ты прилетаешь, на следующий день вечером у тебя спектакль, а в это время в Киеве 4 часа утра. И организм просто не успевает перестроиться. Мне для полной адаптации нужно около трех суток. Конечно, когда есть возможность, импресарио приглашают нас заранее, но это очень редко. Зачастую они думают немного о другом (смеется). Им главное, чтобы спектакли были хорошие. А если ты что-то технически недоработаешь или не справишься с эмоциональным фоном (чтобы публика со спектакля вышла в восторге), в следующий раз тебя просто не позовут. Или вообще домой отправят.

Вы гастролируете со спектаклями в Японию, Корею, Китай, Канаду, «истанцевали» практически всю Европу. Какие еще интересные особенности зрителей подмечали? Кто более подкован, кто более эмоционален, требователен, благодарен?

По-разному. Многое зависит от спектакля и театра. Японцы – достаточно интересные зрители. У них есть свои традиции. Если спектакль понравился, артист вдохновил, то самые стойкие обязательно выстраиваются в очередь возле служебного входа и дожидаются, пока артист переоденется, разгримируется, примет душ, соберет все свои вещи и выйдет.

Или вот недавно после дневного гала-концерта организаторы попросили нас остаться на сцене. Когда открыли занавес и я увидела длинную очередь деток из разных балетных школ, поняла, что попала (смеется). Около часа стояла в центре зала в пуантах и розовой пачке подписывала буклеты с фотографиями, блокнотики. Для детей это, конечно, счастье. Они могут подойти к балерине, потрогать ее пачку, все рассмотреть, прикоснуться к своему миру фантазий.

А на бис вызывают?

На бис вызывают очень часто. Но, если это не предусмотрено организаторами, то ни оркестр, ни артисты просто так оттого, что их хорошо принимают, на бис не выходят. Есть еще так называемая «бисовка» – спланированный поклон под музыку, который может выглядеть как импровизация на бис. Но это также заранее продуманный ход.

Балеринам, наверное, часто преподносят занимательные презенты… Расскажите о самых трогательных и забавных.

Самые трогательные – детские открыточки. Есть совсем смешные, видно, что ребенок только научился ручку держать, но что-то уже нарисовал, подписал, какие-то сердечки наклеил. Это очень трогает. Я храню все открытки, записки, рисунки, стихи от зрителей. У меня есть огромная коробка, в которой уже около двухсот открыток, написанных на разных языках.

А еще как-то во Франции мы давали очень поздний спектакль, выходили на поклон практически в полночь (а на следующий день у меня был день рождения) и детки вышли с цветами и вынесли мне огромного мягкого кролика в пачке и на пуантах!

Всех кроликов, других плюшевых зверей – в самолет и домой?

Обязательно! (Смеется.) Я даже с цветами часто домой возвращаюсь. Муж, конечно, ругается, говорит, что это просто безобразие. Но я как-то и огромный букет с ароматными лилиями умудрилась довезти из Италии в Киев (и это при том, что мы еще были проездом в Берлине). Привозила домой и букеты из Японии, Америки.

Я вообще цветы обожаю. Когда у нас в Украине только начали массово продаваться орхидеи, я где-то обмолвилась, что они мне очень нравятся… Теперь у меня вся квартира, все подоконники в самых разных орхидеях (улыбается). Наверное, самые благодарные цветы. Если за ними грамотно ухаживать и им все подходит в квартире, цветут у меня круглый год.

Наверняка у Вас есть и серьезные поклонники с дорогими подарками…

Есть. Один поклонник недавно подарил мне маленького плюшевого кролика (смеется). Теперь у меня их два – большой и маленький. И почему-то из всего разнообразия домашних игрушек дочка облюбовала именно их двоих.

Дорогие подарки, ювелирные украшения, конечно, тоже были. Как-то за границей мне подарили букет и огромный золотой ключ. Но человек пожелал остаться инкогнито, и у меня нет никаких догадок, кто бы это мог быть.

Все эти приглашения на гастроли Вы с мужем получаете через театр или лично?

И так, и так. С театром мы не так давно ездили на гастроли в Канаду, танцевали «Свадьбу Фигаро». Очень хорошо нас принимал зритель. «Свадьба Фигаро» Национальной оперы – это сейчас единственный в мире балетный спектакль (именно балет, не опера). До недавнего времени был еще в Кремлевском театре, но год назад его сняли.

Дальше гастролировали по личным договоренностям. За все время у нас с Александром появилось много друзей и знакомых в балетном мире. В прошлом году меня пригласили на госэкзамен в Парижскую высшую национальную консерваторию музыки и танца. Я была единственным представителем нефранцузской школы в составе комиссии. Французская школа классического балета достаточно закрытая, они считают, что идут впереди планеты всей и, как правило, никого не допускают к своим экзаменам. Тем более это был выпуск примы Гранд-опера Изабель Сьяравола. Еще раньше меня приглашали в состав жюри международных конкурсов в Сеуле и Берлине.

Простите за бестактный вопрос, но как так сложилось, что французы пригласили в судейскую комиссию именно Вас? Ведь это же беспрецедентный случай для независимой Украины. Единственным украинским танцовщиком, вхожим во французский балетный круг, был в свое время Серж Лифарь…

Судьба. Удача. Жизнь (улыбается). Мы познакомились с директором Парижской консерватории на сеульском международном балетном конкурсе – были вместе в составе жюри.

Как Вас принимали во Франции? Как складывались отношения с членами судейской коллегии?

Женщины меня приняли с опаской. Как представительницу другой культуры и школы. Да и мое мнение нередко расходилось с мнением Изабель, так как она отстаивала интересы всех своих выпускниц. А мужчины восприняли прекрасно. Им было абсолютно комфортно.

Там ведь как: в судейской комиссии около 5-7 человек, каждый выносит свою оценку и потом она обсуждается на коллегии – ты должен ее защитить. Вот когда начинаются обсуждения, становится очень интересно, ты понимаешь, с кем одинаково смотришь на ту или иную картинку. У нас с директором консерватории оценки и взгляды во многом сошлись.

А как относится к Вашим частным разъездам руководство Национальной оперы? Какие-то накладки, шероховатости случаются?

Нет, отпускают достаточно легко. И я очень благодарна, что нам дают возможность выезжать за рубеж.


Жизель и Альберт, «Жизель». Фото: Ксения Орлова

Артисты украинских театров зачастую сетуют, что чувствуют себя наказанными с экономической точки зрения. Особенно в последние несколько лет. А Вы? Кризис коснулся и Национальной оперы?

Не могу сказать столь же категорично. Да, в нашей стране сейчас экономический кризис и это чувствуется. Когда я приезжаю за границу, вхожу в состав членов жюри с тем же художественным руководителем Гранд-опера или Ковент-Гарден, и они меня спрашивают «А сколько Вы зарабатываете?», то я – действующая прима-балерина Национальной оперы со званиями и наградами – мягко говоря, комплексую озвучивать людям свой заработок в долларах или евро. Никто меня не поймет.

Тем не менее, два месяца назад нас приглашали на спектакль в Днепр, где мы танцевали «Дон Кихот», а затем на гала в Харьков. Так вот, если сравнивать зарплаты киевских и днепровских или харьковских артистов балета, то у нас в Киеве все прекрасно. Вот честно. Все в жизни познается в сравнении.

Многих талантливых артистов балета судьба уводит за границу, но Вы преданы Национальной опере уже по меньшей мере 18 лет…

Нет-нет, меньше.

Погодите, Вы же пришли в оперный театр в 1999-м?

Да, а что, уже 18 лет прошло? Боже, хоть не рассказывайте никому, аж страшно (смеется). Я закончила училище экстерном, на год раньше, поскольку мой директор сочла, что я уже готова для большой сцены. Но дебютировала в качестве примы еще в 15 лет со спектаклем «Щелкунчик» на сцене Японии.

Так вот, хватает ли Вам разнообразия, букета премьер в Национальной опере, в Украине? Неужели не возникало желания перебраться с мужем за границу, в более благополучную страну, именитый театр, престижный проект? Наверняка же были возможности.

И черная икра приедается... Наверное, я из тех людей, которые считают, что хорошо там, где я есть. Я очень люблю Киев. Здесь я выросла и училась в прекрасной балетной школе. На то время директором была Татьяна Алексеевна Таякина, легендарная народная артистка РСФСР, преподавал ее муж Валерий Петрович Ковтун, которого Майя Плисецкая называла своим лучшим партнером. Они выбрали трех учеников из разных вековых категорий – Дениса Матвиенко, Алину Кожухару, меня – и абсолютно безвозмездно по собственной инициативе с нами работали. Это было счастье.

У меня была возможность уехать в Швейцарию еще в 15 лет. Когда я впервые приехала на «Приз Лозанны» (Le Prix de Lausanne), мне предлагали либо взять денежный приз, либо остаться учиться в академии в Лозани. Я посоветовалась с мамой, директором, которая столько работала со мной, вкладывала душу, и решила отказаться. Да и мне совсем не хотелось никуда уезжать из дома. Я тогда была таким комнатным цветочком (смеется). Позже меня приглашали в Королевский мадридский балет, затем уже с Александром звали в Мариинский и Большой театры, в Берлинскую оперу. Но мы счастливы здесь.

Я обожаю наш театр. У нас мудрый директор, прекрасная сцена и огромный выбор классического репертуара. Наш зритель очень избалован балетом. Правда. Когда я на гастролях рассказываю, что только в Национальной опере можно в течение месяца посмотреть порядка 15 разных балетных спектаклей и около 10 различных опер, все очень удивляются. За границей если решают делать «Спящую красавицу», то два-три месяца театр показывает зрителю одну «Спящую красавицу» (пусть и в разных составах). И пока все на нее не сходят, другого спектакля не будет (смеется).

У нас есть возможность выезжать на гастроли, видеть весь мир, учиться: можем подсмотреть что-то интересное у Баланчина, в королевской Шведской опере, на тех же уроках в Гранд-опера. Далеко не всех артистов отпускают. Очень многие работают на своей базе и выезжают только со своим театром. А это – огромный минус для артиста, он варится в своей каше, ничего не видит.

Года четыре назад балетмейстер Борис Эйфман говорил о том, что российская балетная среда испытывает кадровый голод: балетные школы не справляются с поставленными перед ними задачами, академии готовят мало артистов и хореографов. А какая ситуация в Украине? Есть ли дефицит балетных танцовщиков и, в особенности, мужчин? Ведь в какое парное танцевальное направление ни подайся – с партнерами везде беда.

Мужчин в балете действительно очень мало. Да и в принципе талантливые способные артисты балета у нас на вес золота. Но так было всегда. И не только у нас.

К сожалению, сейчас все усугубилось в связи с экономической, политической ситуацией в стране: молодые танцовщики-выпускники, решая, где им просматриваться, как развиваться, думают о будущем и ищут себе какие-то более выгодные условия.

Уезжают за границу.

Да.

А потом наиболее преуспевающие из них зачастую яростно критикуют здешнее отсутствие балетной инфраструктуры, многолетнюю привязанность танцовщиков к театрам, а также отсутствие у артистов менеджеров, адвокатов и помощников. А Вы как на это смотрите?

Абсолютно согласна. Когда я впервые приехала в Сеул, то испытала культурный шок. Там огромный красивый цветущий парк с фонтанами, в центре которого находится театр, рядышком балетная школа и медицинское учреждение, которое занимается восстановлением артистов. Это процедуры, массажи, невероятная какая-то техника, которая работает на растяжку, восстановление мышц. Все для артистов. И государство вкладывает в это баснословные деньги, приглашает лучших педагогов со всего мира с мастер-классами и лекциями. Сейчас у них одни из лучших костюмов, техническое исполнение – невероятное.

Карьера примы и премьера – это, зачастую, очень маленький отрезок времени. Но наши законодатели решили его продлить. Есть конечно разные ситуации: кто-то выходит на сцену и в 45, и в 50, и просто глаз не оторвать, не к чему придраться. А Вы как к этому относитесь?

Мне вот очень хочется одеть 60-летнего мужчину в белое трико, выпустить его на сцену, и чтобы они посмотрели, а еще лучше – сами поучаствовали в таком мероприятии. Если раньше артист балета, не важно, хочет он или нет, имел возможность уйти на заслуженную пенсию и получать какие-то, пусть небольшие, но заработанные деньги, то сейчас планка – 55-60 лет. А ведь у нас контрактная основа. Особенно больно это ударит по артистам кордебалета. Люди просто останутся без работы и без пенсии. Не для каждого в этой профессии найдется какая-то ниша. Честно, очень обидно, что у государства такое отношение к артистам.

Сейчас Вы международный преподаватель танца. Что это означает? Даете разовые мастер-классы, семинары за границей или уже совмещаете карьеру балерины и педагога-репетитора?

Меня приглашают давать уроки на различных международных конкурсах, летних программах повышения квалификации (Summer Program). Это могут быть индивидуальные мастер-классы с выпускницами, подготовка к училищу, просмотру, конкурсу. Либо общий балетный класс (разогрев, станок, середина, прыжки, пальцы). На постоянное репетиторство нет времени, я еще сама танцующая балерина. Хотя здесь в Киеве у меня есть девочки, с которыми я периодически работаю, когда появляется возможность (но это раз 5 в год, не больше).

Если говорить о классическом балете и необалете, модерн-балете, что для Вас интереснее в будущем?

Знаете, когда наших танцовщиков приглашают на World Gala, то всегда просят танцевать самые тяжелые классические па-де-де. Потому что в Украине и в России самые шикарные классические школы балета. Это приятно. Но у нас, к сожалению, пока нет очень многих интересных и прогрессивных вещей, которые есть в неоклассике и модерне в Европе, США. Да, есть определенные неоклассические, модерновые постановки, но именно европейского, американского модерна нет. А это очень интересно.

А как насчет «Киев модерн-балета» Раду Поклитару?

Я очень люблю Раду Поклитару, он потрясающий хорео­граф. И мы с удовольствием танцуем его постановки. Например, у нас есть номер «Простые вещи» длительностью всего три минуты, но за эти три минуты мы успеваем прожить на сцене целую жизнь.

У Раду Витальевича свой неповторимый стиль, очень музыкальные, глубокие по смыслу и сильные в актерском плане постановки. Но у него есть своя труппа, на которую он ставит постановки.

А какие роли Вам сейчас интереснее? Есть такие, которые хотелось бы по каким-то причинам убрать из своего репертуара? Например, потому что переросли.

Сейчас мне интересны более глубокие эмоциональные драматические партии, которыми можно что-то донести до зрителя. Да, я очень люблю танцевать спектакли «Щелкунчик» (особенно под Новый год), «Спящая красавица», но никакой эмоциональной нагрузки они для меня как для актрисы не несут. Мне намного ближе партия Маргариты в «Мастере и Маргарите», где ты можешь быть абсолютно разной: вначале нежной и женственной, затем мистической, коварной, страстной, темпераментной. Привлекает эта многогранность. У артистов ведь есть потрясающая возможность проживать разные жизни. Мы на сцене полностью вживаемся в роль. Если играть, зритель почувствует фальшь. Свет рампы оголяет все.


Маргарита, «Мастер и Маргарита»

Так все-таки, что первостепенно в балете: техника или нутро?

Должен быть симбиоз. Балет – это не гимнастика, не цирк, не театр, а сочетание всего этого. В идеале балерина должна быть красивой, музыкальной, совершенной в техническом плане и, что немаловажно, артистичной. Когда балерина танцует с каменным лицом – это провал. На нее неинтересно смотреть. Зрителя нужно чем-то цеплять, давать ему какую-то эмоцию и вызывать их.

И, конечно, прима-балерина должна соответствующе выглядеть. Ведь люди приходят в театр, чтобы окунуться в мир красоты, сказки, фантазии, немного отвлечься от своих проблем. Но никак не думать: «Господи, что это за жирные ляжки?» или «Что за кривое лицо?» Вот как раз по такому вопросу у нас разгорелась дискуссия в Парижской консерватории. Выпускалась девочка – кореянка – настолько идеальная в плане классической техники, настолько красиво все делала: правильные линии, пропорции… Но при этом она была настолько некрасива (искривленное лицо), что мы не понимали, как ее оценивать. Потому что дальше все, что она сможет танцевать в любом театре мира, так это только фею Карабос в «Спящей красавице» или Медж в «Сильфиде». Никто из здравомыслящих художественных руководителей не поставит такую балерину на примскую партию Машеньки, Авроры, Жизели, Джульетты или кого-либо другого. Зритель хочет видеть красоту…

Звание примы влияет на поведение вне сцены, как-то обязывает? На Вас ведь смотрят под другим углом.

Да, на прим смотрят в два раза придирчивее. Статус примы все-таки накладывает определенный отпечаток. Ты должен быть примером для всех. Лишний раз подумаешь, прежде чем что-то надеть на работу (смеется). Я вот очень люблю спортивную и комфортную одежду в повседневной жизни. Но для выхода в свет предпочитаю женственные и сексуальные образы.

Как Вы относитесь к профессиональной критике? Всегда ли она была к Вам благосклонна? Я вот не нашла ни одной негативной рецензии на Ваши выступления.

Не нашли? Хорошо (смеется). Правильная профессиональная критика – очень полезная вещь. Но есть и другая. Вот у нас некоторые товарищи из театра любят приходить во время спектаклей за кулисы, садиться и критиковать прим: «ой то не так сделала, стопы корявые, пачка уродливая…» Очень много зависти и желчи исходит от людей, которые не удовлетворены своей жизнью. Но это чаще женская история, у мужчин такого практически нет.

Другое дело, когда критика конструктивная и направлена на то, чтобы тебя улучшить: «здесь ты не докрутила фуэте (вместо 32-х всего 2Cool, там поддержка не вышла – нужно похудеть или костюм неудачный, длина юбки не та, тебе нужно по колено». Такие замечания (мы еще называем их коррекцией) в основном делает педагог-репетитор или художественный руководитель во время репетиций или уже после спектакля.

А к кому прислушиваетесь? Кто Ваш главный критик по жизни?

Главный – Александр. Мы друг для друга как зеркало. Прислушиваюсь к своему педагогу, художественному руководителю. Есть очень близкие мне зрители, которые уже долгое время приходят на мои спектакли, пишут о своих впечатлениях. Например, с одной зрительницей мы регулярно переписываемся в Facebook, хотя пока ни разу не встречались. Это очень интересный, эрудированный, разбирающийся в балете человек, который ездит по всему миру, в разные театры, на разные спектакли и может провести параллель между нашей и миланской оперой, сравнить ту же «Аиду» в Милане и у нас. К ее мнению я всегда прислушиваюсь, потому что она замечает очень необычные тонкие вещи, которые интересно услышать балетному артисту от человека из зала. Они могут быть связаны с головными уборами или цветом фиалки в волосах. Или же это какие-то тонкие грани актерского мастерства, взаимодействие оркестра и балета. Это как взгляд со стороны. Мы же на себя смотрим балетными глазами.

Ну, а самый беспощадный критик – это ты сам. Когда смотришь на себя в зеркало или просматриваешь видеозапись – ты себя разнесешь в пух и прах. Я довольно самокритична. Люблю копаться в себе, проводить анализ, находить плюсы и минусы.

А что интереснее и проще для балетного артиста: бесконечное переключение с одного спектакля и настроя на другой или планомерная скрупулезная работа над несколькими?

Если артисту все время давать одно и то же, он заскучает и утратит интерес. Например, есть балерины, которых ставят только в один какой-то спектакль – это их кредо на всю жизнь. Это невыносимо. У меня было такое однажды на гастролях во Франции. Мы давали порядка 40 спектаклей в течение двух месяцев. Танцевали «Ромео и Джульетту», периодически меняясь с парой из Мариинского театра. У нас было около недели спектаклей только в Париже. Мало того, что зал просто огромнейший – на 4700 человек, так еще и спектакль драматический. Ты должен полностью себя выжать на сцене, отдаться публике. Когда спектакль хорошо проведен, чувствуешь себя как выжатый лимон. Стоишь на поклоне и понимаешь, что тебя уже просто нет, полное опустошение… И не хочется ничего. А на следующий день нужно выйти и отработать так же. Невероятно сложно так быстро восстанавливаться после тяжелых драматических партий. Наверное, в этом и есть актерское мастерство.

Сколько спектаклей в неделю, месяц – норма для примы-балерины? Какой у Вас рабочий график, сколько выходных?

У нас один выходной в неделю – понедельник. Работаем практически все время. Новогодних каникул, майских праздников нет. На самом деле, это очень сложно. Особенно, когда пары не полностью балетные: один партнер живет балетом, а другой – нормальной человеческой жизнью (смеется). Мы же как олимпийский резерв: постоянно преодолеваем какие-то препятствия. Один спектакль, второй… Мне мама уже говорит: «Слушай, ты когда-нибудь приедешь с гастролей, у тебя будет хотя бы пару дней, чтобы ты просто посидела дома с детьми?» А у меня не получается (смеется). Сегодня после репетиции поняла, что послезавтра улетать в Германию на World Gala – будем танцевать «Корсар» и адажио из балета «Шехеразада», а у меня мышцы забиты. Пришлось в срочном порядке вызывать массажистку, и просто счастье, что она смогла приехать и немного привести меня в порядок. Когда в мышцах собирается молочная кислота, опасно их нагружать, чревато травмами. Для артистов балета очень важно грамотно распределять нагрузку, правильно восстанавливаться. Мы нужны до тех пор, пока мы в форме. У меня, например, все домашние знают, что если это день спектакля, то утром я еду на урок (часа полтора), готовлю себя к спектаклю, затем приезжаю домой, обедаю и обязательно ложусь отдыхать. Ни с кем не разговариваю, не отвечаю на звонки. Даже старший сын ходит на цыпочках и разговаривает шепотом, потому что маму трогать нельзя (смеется).

Вокруг папы тоже все ходят на цыпочках?

Папа у нас по-другому настраивается. Может отдыхать играя с детьми. А я так не могу. Мне нужно уйти в себя, как ракушке, и не люблю, когда меня из этого состояния выводят. А Саша – наоборот. За два часа до спектакля у него в кровь видимо начинает поступать адреналин, и он становится таким активным, вездесущим, очень много разговаривает, все время меня трогает, что-то спрашивает (смеется). Человек в таком приподнятом настроении настраивается на спектакль. Причем у него это настолько автоматом, что вот он едет спокойный за рулем и вдруг «раз» и перещелкнуло. Мне было так интересно, я вначале понять не могла. У каждого артиста свои фишечки.

А обратная сторона медали романтических, семейных отношений в балетных парах есть?

Минусы есть. В последнее время, учитывая то, что у нас уже очень много станцованных спектаклей, Саша может приходить ко мне на репетицию и не выкладываться эмоционально на все 100 %. Я с ним уже долгое время по этому поводу спорю, но ему так удобно и все. При этом на спектакле он делает все и даже больше того, что я от него не ожидаю. Сложно только в том плане, что мы идем к одному и тому же спектаклю разными путями. Каждый в своем ритме. Мне важен режим, равномерная работа, а ему нет. Когда репетируем свои кусочки индивидуально, это не мешает, но когда становимся в пару, иногда возникают споры.

А домашние ссоры перетекают в зал?

Да, он может вообще отказаться проходить со мной адажио (это особенный дуэтный танец, в котором проявляются чувства партнеров, чаще всего страсть и любовь). Скажет: «Ты мне сегодня испортила настроение, я с тобой репетировать не буду».

И какой демарш можете устроить в ответ?

В балете я его никак не наказываю. Меня еще в детстве Татьяна Алексеевна научила, что, когда ты заходишь в зал, все свои проблемы и жизнь оставляешь за дверью – существуешь только ты и балет. Я его наказываю в повседневной жизни, в быту: «Ах ты сегодня не проходил со мной адажио, хорошо…» (смеется). Правда, без ужина оставить тоже не могу, потому что он нам его готовит (смеется).

А Вы совсем не готовите дома?

Я могу только печь (смеется). Есть у меня несколько фирменных блюд, которые Саша обожает. Это марокканский пирог с кедровыми орешками. Безумно вкусный, но очень калорийный. Творожная запеканка с грушей, рогалики, печенье.

Диетами себя не мучаете, а калории периодически в уме подсчитываете?

Нет, абсолютно. Когда ты живешь в таком режиме, что не хватает времени даже на перекус, то ничего не считаешь. Конечно, самый тяжелый период для балерины – это период полового созревания. Гормональная перестройка дается очень тяжело. В свое время у меня тоже были проблемы с весом. Но я категорически против жестких диет в период девичьего становления – чего требуют в училище, например. Когда ребенку 14 лет, он ничего не ест и не худеет, а педагогу нужен результат – сдать госэкзамены и показать, что в его классе 6 девочек и все идеальные. А то, что это отражается на здоровье – никого не волнует. У многих моих сокурсниц нарушался гормональный фон, страдала щитовидка, начинались проблемы по-женски.

Несколько лет назад в мире произвел фурор фильм «Черный лебедь» с Натали Портман в главной роли. Есть ли хоть доля правды в том, что показано из будней балерин? Весь этот нерв, страдания, соперничество, закулисные интриги… Вот какая атмосфера за кулисами Национальной оперы?

Все утрировано. Это же американский фильм (смеется). Есть еще похожий сериал – «Плоть и кости», где в главной роли снялась выпускница нашего училища Ира Дворовенко. Вот нужно же им было достать все самое такое вот, что есть в человеческих отношениях, и раздуть, чтобы это вызвало какую-то реакцию зрителя. «Пуанты растирают ноги до мяса», «все мужчины в балете геи», «все только через постель»... Простите, но так можно сказать о любой профессии. В каждом коллективе, где есть женщины, есть интриги и сплетни. У нас их ни больше ни меньше. Иногда это клубок целующихся змей, иногда – здоровые нормальные приятельские отношения.

Женщины еще достаточно суеверны. Вот у Вас есть какие-то приметы, ритуалы перед выходом на сцену? Удачная/неудачная пачка, булавочку на лиф?

Да, у меня есть очень много разных ритуалов, нюансов, особенно в день спектакля и перед выходом на сцену. Например, я никогда не возвращаюсь обратно в гримерку, даже если что-то забыла. Люблю жечь ароматические свечи – для меня это действительно ритуал. Обязательно читаю молитву перед выходом из гримерки. Насчет костюмов каких-то таких нюансов нет, но есть пачки, в которых у тебя удачные спектакли, а есть те, в которых некомфортно. Вот сшили тебе новый костюм, привезли уже в день спектакля, и если не успел в нем прорепетировать, выходишь на сцену, а у тебя то ли сталька великовата (металлический ободок, который держит юбку пачки), то ли еще что-то – ты вращаешься, а пачка «живет своей жизнью» и идет в другую сторону. Такое ощущение, что сама что-то дотанцовывает. Поэтому есть пачки, которые были надеты всего раз и складывались на полку либо полностью переделывались.

Кстати, в июле мы с Александром летим на гала-концерт в Мексику, будем танцевать «Дон Кихот». И это он будет выбирать, какую пачку мы возьмем. Есть одна, которую он очень любит, – пачка Татьяны Алексеевны Таякиной. Она в ней сама когда-то танцевала, а потом подарила мне. Она прошла уже невероятное количество спектаклей и до сих пор стоит, не падает. У пачек же есть такая особенность, тюль со временем обвисает и сталька падает. А эта выглядит идеально, будто только вчера сделали. Периодически сдаю ее на реставрацию: зашить какие-то мелкие трещинки, подшить камни, вышивку. И есть у меня еще одна пачка от Татьяны Алексеевны – черного лебедя – моя любимая.

Костюмы шьете и за свои средства или все от Национальной оперы?

И так, и так. Для спектаклей, которые танцуем в Национальной опере, шьет театр. Если у нас спектакли, с которыми сами выезжаем за границу, – своими силами или за счет принимающей стороны.

Не так давно молодой украино-грузинский бренд GUDU настолько вдохновился творчеством вашей пары, что создал и презентовал вам костюмы для «Щелкунчика».

Да, GUDU подарил нам замечательные костюмы, и я надеюсь, что это станет началом сотрудничества фешн-индустрии и балета в Украине. За рубежом эта практика не нова: в костюмах Вивьен Вествуд, Валентино Гаравани, Мэри Катранзу сегодня танцуют артисты балета по всему миру, а в 20-м веке балетных танцовщиков одевали даже Коко Шанель и Ив Сен Лоран. Модные дома в этом заинтересованы и считают за честь такое сотрудничество. У нас же пока все только начинается.

Новую дизайнерскую пачку уже обкатали на сцене?

Конечно. Первый раз вышла в ней на сцену Национальной оперы 31 декабря вечером. Самый ответственный и кассовый спектакль. Пачка очень красивая, но, честно говоря, намного тяжелее обычной. GUDU использовал ленту с настоящими камнями. Она невероятно красиво смотрится, сверкает, но эти камни прибавили мне килограмма полтора. Даже Саша сказал, что я как будто поправилась (смеется). Это у меня теперь парадно-выходная пачка. Балетный haute couture.

А есть какие-то специфические пункты, которые Национальная опера, импресарио прописывают в контрактах с балеринами: касательно веса, физической формы, еще чего-либо?

О весе и форме нет, но есть определенные пункты, которые приходится соблюдать. Мне вот пришлось спустя 3 месяца после вторых родов танцевать «Лебединое озеро» в Италии, потому что был контракт. Один импресарио благосклонно отнесся к тому, что я была в положении (мы заранее предупредили). А другой сказал, что нет, дорогая, у меня с тобой подписан контракт, и либо ты платишь неустойку за то, что срываешь гастроли, либо быстро восстанавливаешься и танцуешь. Пришлось взять себя в руки и через месяц после родов стать к станку.

Пока Вы с мужем на гастролях, кто занимается детками?

Мама и няня. В нашей профессии без бабушек и нянечек никак. Иногда приходится уезжать и на полтора, и на два месяца. Это балетная жизнь. Либо ты выходишь из строя и сидишь дома с ребенком, либо пытаешься все совместить. Конечно, я очень переживаю, мне бы хотелось намного больше внимания уделять своим детям, но я уже балерина (улыбается).

А когда вы в Киеве, дети «живут» за кулисами?

Не люблю приводить детей за кулисы. У ребенка должна быть своя полноценная жизнь, нормальный режим. Тогда он правильно и легко просыпается утром, вовремя обедает, ложится спать днем, не устраивает истерик вечером. Когда мы были на гастролях в Германии, наши знакомые приезжали с очень маленьким ребенком. И вот, представьте, в 11-12 часов ночи у нас заканчивается гала-концерт, встречаемся на афтерпати в шумном ресторане, где гремит музыка, курят, кричат и при всем этом присутствует маленький ребенок. Да, он с родителями, мама может в любой момент его покормить, но это же не нормально для психики ребенка. Я уже не говорю о частых переездах и перелетах со сменой климата, часовых поясов.

Сын Тимур у вас не балетный ребенок. Чем уже занимается, какие таланты развиваете?

Да, старший не занимается балетом. Когда ему было года два с половиной, мы привели его в театр, посадили за кулисами смотреть «Щелкунчик». Он минут пять сидел как зачарованный, рот раскрыл, наблюдал за всем, что происходит. Я только расслабилась, подумала, вот куда я буду приводить... И тут он ко мне поворачивается и говорит: «Мама, балеть – неть!» – и убежал. Никто и не заставляет. Хотя сейчас он уже подрос, сам проявил инициативу и в этом году приходил со своей подружкой к нам на спектакль. Детей переполняли эмоции.

У Тимы хорошая координация, стопа, правильные линии, но с растяжкой совсем плохо – деревянненький (смеется). Сейчас он занимается футболом, и тренера пытаются посадить его на шпагат. Поперечный – это нечто, я на него смотрю и думаю: «Боже, Тима, у меня такое ощущение, что я не твоя мама» (смеется).

А дочку все-таки на балет?

Мне кажется, у нее есть балетные задатки. Она очень мягкая, музыкальная, стопа есть. Может играться, а потом через поперечный шпагат потянуться за игрушечкой, сложиться в складочку, ножку потянуть, в арабесочек стать. Когда еще совсем маленькой в кроватке лежала, красиво так ручками танцевала. В общем, посмотрим. У меня нет какой-то зацикленности, что вот мои дети должны быть артистами балета. Главное, чтобы занятие было в удовольствие. Хотя для девочки это очень хорошее увлечение и профессия, независимо от того, прима она или артистка в кордебалете. Развить координацию, красивую осанку, держать себя в форме и мир посмотреть.

Катюша, огромное Вам спасибо за приятный душевный разговор. В завершение, что пожелаете нашим читателям?

И Вам спасибо. Хочу пожелать всем, особенно в преддверии лета, насладиться солнцем, теплом, чистым красивым небом, морем. Отдохнуть, набраться сил. Море заряжает такой энергетикой, позитивом, весь негатив смывает. И вот чтобы этот позитив и чистые мысли всегда и везде вас сопровождали!
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Балет и Опера -> У газетного киоска Часовой пояс: GMT + 3
На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10
Страница 10 из 10

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Яндекс.Метрика