Список форумов Балет и Опера Балет и Опера
Форум для обсуждения тем, связанных с балетом и оперой
 
 FAQFAQ   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияВойти и проверить личные сообщения   ВходВход 

Общество Друзья Большого балета
2018-03
На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8
 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Балет и Опера -> У газетного киоска
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Елена С.
Модератор
Модератор


Зарегистрирован: 12.05.2003
Сообщения: 17930
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вс Апр 08, 2018 10:43 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2018033203
Тема| Балет, Екатеринбургский театр оперы и балета, ПРемьера, Персоналии,
Автор| Лариса БАРЫКИНА. Фото предоставлены Екатеринбургским театром оперы и балета
Заголовок| Праздник непослушания
Где опубликовано| © журнал "Культура Урала" №3 (59) (март), стр. 10-12
Дата публикации| 2018 март
Ссылка| http://www.muzkom.net/_download/kultural1803.pdf#page=13
Аннотация| ПРЕМЬЕРА

Известие о том, что в честь двухсотлетнего юбилея Мариуса Петипа екатеринбургский балет представит возрожденную полнометражную «Пахиту», честно говоря, особого оптимизма не внушало. Объясню — почему. В свое время, точнее, в прошлом столетии, от трехактного спектакля Петипа осталось самое главное и самое ценное — Гран па, свадебный праздник, блистательная сюита классического танца с прима-балериной, премьером и женским кордебалетом. В таком виде «Пахиту» многие годы знали екатеринбургские любители хореографии, ведь она была неизменной частью так называемой тройчатки — вечера одноактных балетов.




Только самые сведущие были в курсе, что этому балетному финалу когда-то предшествовала долгая и запутанная история о цыганке Пахите, на деле оказавшейся аристократкой. Подобные несуразные сюжеты — не редкость в музыкальном театре XIX века, достаточно вспомнить вердиевского «Трубадура». То, что в отличие от других балетов Петипа «Пахита» дошла до нашего времени в усеченном виде, не казалось какой-то вопиющей несправедливостью. История редко ошибается. Но мода на реставрации, возобновления и реконструкции взяла свое, и «Пахита» оказалась в числе балетов, возвращаемых на сцену. До Екатеринбурга это произошло в Мюнхене и в Мариинском театре. Больших открытий эти постановки, несмотря на их разную художественную значимость, не принесли. Милая балетная старина.

Во-вторых, появлению этого спектакля в Екатеринбурге предшествовали трагические события. Как и предыдущую «Тщетную предосторожность», новую «Пахиту» должен был осуществлять Сергей Вихарев, мастер возрождения старинных балетов, тончайший стилист и выдающийся педагог-балетмейстер. Но в самом начале постановки он неожиданно ушел из жизни, и основная часть работы легла на плечи Вячеслава Самодурова. А возобновление классики до сих пор уж никак не входило в приоритеты худрука екатеринбургской труппы, зарекомендовавшего себя создателем абсолютно новых современных балетов, хоть и в технике классического танца.

Как же полезно приходить на премьеры без завышенных ожиданий! Скажу сразу: такого дерзкого, неожиданного и даже провокационного спектакля давно не видела российская балетная сцена. Все начинается вроде бы вполне безобидно. В первом акте мы видим балет позапрошлого века как он есть: разнообразные танцы солистов и кордебалета (особенно хорош испанский Pas de manteaux) перемежаются с обильной пантомимой. При этом разговоры руками мало что объясняют: сюжет без подсказок программки остается невнятным, понятно только, что главная героиня Пахита попадает в любовный треугольник и возникает конфликт. Но «старина» здесь обманчива: сочетание плоскостных декораций в духе гравюр Гюстава Доре с объемными декоративными пачками радикальных цветов — явно современные детали, на которые не поскупились сценограф Альона Пикалова и художник по костюмам Елена Зайцева. А главное ощущение подвоха сразу же выдает музыка, простенькие мелодии одного из двух авторов балета Эдуарда Дельдевеза (другой — Людвиг Минкус — более известен) звучат в неожиданно острой, веселой и остроумной аранжировке, которую сделал петербургский композитор Юрий Красавин. Стойкое ощущение, что сюрпризы на этом не закончатся.

Дальше — больше. Второй акт переносит нас в эпоху немого кино. Черно-белая гамма, тапер за роялем, в зловещей комнате со смещенными пропорциями (кабинет профессора Калигари?) бушуют нешуточные страсти с покушением на убийство — все это придумано и разыграно очень смешно. Главная героиня со стрижкой каре и на каблучках, Люсьен в шинели и с чаплиновскими усиками выглядят забавными персонажами, сумевшими перехитрить всех. Танцев нет в помине, но и пантомима не совсем балетная, все персонажи что-то говорят друг другу, отчаянно жестикулируют, а титры помогают зрителям хоть немного понять, что к чему.

Третий акт застает нас в современном театральном буфете: автомат с кофе, трансляция хоккея в телевизоре, скучающая буфетчица, балетные, одетые, как обычно после репетиций, кто во что горазд. Пахита и Люсьен становятся ведущими солистами труппы, встречаются со своими злопыхателями в виде мецената-коррупционера (зритель по-прежнему ничего не понимает)... Натуральный крик Пахиты «Папа!», увидевшей в телевизоре некий новостной сюжет, знаменует разрешение конфликта. В итоге ясно: истина торжествует, недруги посрамлены, навязывающаяся в невесты Люсьену девица нейтрализована, и свадьбе героев уже ничто не может помешать.

А далее следует то самое знаменитое Гран па. Но зритель, даже продвинутый, и здесь чувствует подвох. Сцена пуста и залита искусственным холодным неоновым светом, задник напоминает открытый блокнот, на котором красуется единственная надпись: «It is a tale / Told by an idiot, full of sound and fury / Signifying nothing», оказывающаяся цитатой из шекспировского «Макбета». Но вместо идеального царства классического балета в его очищенном от страстей субстрате мы видим нечто иное, несмотря на то что хореография выверена с помощью гарвардских записей Сергеева, по которым теперь принято восстанавливать балеты Петипа. Роскошные желтые удлиненные пачки, черные шляпки, бархотки и чулки, все невероятно сексапильно, пикантно, дух кафешантанов и Мулен-Руж витает над шедевром балетной классики. Авторы новой «Пахиты», в сущности, меняют оптику традиционного взгляда на классический балет (который в нашей стране всегда был больше, чем балет!), лишают его ореола сакральности. Ноги балерин в черных прозрачных чулках выглядят не геометрическими деталями изысканного пластического рисунка, как это обычно бывает в классическом танце, а вполне себе женскими ножками разной степени привлекательности. Самодуров заставляет взглянуть на своих танцовщиц глазами балетоманов с генеральскими эполетами из партера императорского театра. Была такая привилегированная каста любителей балета. Звучание оркестра, ведомого приглашенным дирижером Фе- дором Ледневым, где насмешничают ударные, рыдают от смеха тромбоны и ядовито-саркастически высказывается саксофон, только добавляют ощущение иронии, если не сказать стеба. И это многих нынешних зрителей приводит в настоящее смятение: неужто покусились на святое? Но, право, парадоксальность и внутренняя противоречивость новой «Пахиты» во сто крат дороже унылого благообразия иных балетов, где все правильно и как полагается.

Вдобавок ко всему дивная свобода, чувство стиля и лихой азарт, с которыми весь спектакль работает екатеринбургская труппа, заставляют забыть обо всем и отдаться стихии беспечального танца. На премьерных показах театр представил три состава, и, право, не знаешь, кому отдать предпочтение: миниатюрно-точеным Мики Нисигути и Алексею Селиверстову, обаятельным и точным Екатерине Сапоговой и Александру Меркушеву или статным и виртуозным Елене Кабановой и Арсентию Лазареву. Есть, на кого посмотреть во второстепенных и мимических ролях, отлично исполняется па де труа первого акта и, конечно же, радует целый сонм солисток в Гран па, включая прелестную Елену Воробьеву и элегантную Надежду Иванову. В целом за труппу можно только порадоваться, «Пахита» и в техническом, и в артистическом смысле стала для нее серьезным испытанием, выдержанным с честью.

Двадцать с лишним лет назад авторы идеи екатеринбургской «Пахиты» Сергей Вихарев и Павел Гершензон задали моду на балетные реконструкции с помощью гарвардских записей, осуществив в Мариинском театре постановку «Спящей красавицы» Чайковского-Петипа. Несколько лет назад они же эту моду на музейный историзм фактически поменяли, соединив Бурнонвиля с Петипа, поместив «Тщетную предосторожность» в ядреные декорации арльских пейзажей Ван Гога. Нынешняя «Пахита», очевидно, тему «аутентичных» балетных реконструкций закрывает насовсем. По причине того, что это невозможно и никогда не было возможно. А главное — по причине того, что с прошлым разговаривать ученически и с придыханием — нет смысла. С традицией продуктивен только вольный диалог, общение на равных, допускаются ирония и даже сарказм, как правило, маскирующие подлинную любовь.

++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++
Фото предоставлены Екатеринбургским театром оперы и балета

Все фото - по ссылке
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Елена С.
Модератор
Модератор


Зарегистрирован: 12.05.2003
Сообщения: 17930
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Ср Апр 11, 2018 7:56 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2018033204
Тема| Балет, БТ, Премьера, Персоналии, Кирилл Серебренников, Юрий Посохов, Илья Демуцкий
Автор| Коробков Сергей
Заголовок| Всё на продажу / "Нуреев" в Большом театре
Где опубликовано| © Журнал «Страстной бульвар,10» Выпуск №7-207/2018, стр. 118-121
Дата публикации| 2018 март
Ссылка| http://www.strast10.ru/node/4563
Аннотация| ПРЕМЬЕРА



О долгожданной премьере балета «Нуреев» в Большом театре особо дискутировать не стали, хотя вокруг нее - вот парадокс! - сломали немало копий и перьев. В июне, перед закрытием предыдущего сезона, показ спектакля отодвинули на неопределенное время, объяснив беспрецедентное решение дирекции тем, что сочинение композитора Ильи Демуцкого, либреттиста, режиссера и автора сценографии Кирилла Серебренникова и хореографа Юрия Посохова нуждается в доработке. В напряженном графике главной музыкальной сцены страны нашли, наконец, несколько дней в декабре, но выпускали «Нуреева» уже без ее вдохновителя - Серебренникова, помещенного под домашний арест по печально известному делу о проекте современного искусства «Платформа». В результате, когда премьера увидела свет рампы, многие критики и общественные деятели ничтоже сумняшеся объяснили ее перенос чисто политическими соображениями и увидели в судьбе главного персонажа, совершившего некогда свой знаменитый прыжок в свободу, схожесть с той ситуацией, что сложилась вокруг режиссера-постановщика и продолжает будоражить гражданское общество через суды и пересуды.

Между тем спектакль и после его явления публике ставит ряд вопросов, позволяющих полагать, что на доводку его отправили исключительно по профессиональным, а не по каким-либо иным, соображениям. Сложен и, увы, до конца не раскрыт образ главного персонажа. Сложна драматургическая композиция, где поначалу ретроспективное действие переводится в формат on line, затем осложняется кинематографическими приемами flash back (воспоминание о некогда произошедшем) и flashforward (внезапный переход от последовательного повествования в будущее). Сложна сама структура сценического материала, где наряду с балетом как таковым активно задействованы, а подчас и превалируют заимствованные из смежных театральных видов выразительные средства.

Из драмтеатра или кинематографа - персонаж, названный Аукционистом/Аведоном/Серым, и он постоянно комментирует происходящее как бы со стороны: ведет открывающий спектакль аукцион, где на продажу выставлено наследие Нуреева - от школьных тетрадок и дневников до антикварных вещей и острова Ли Галли; зачитывает извлеченные из архивов КГБ документы и адресованные «летающему татарину» из 2017 года письма от Лорана Илера, Шарля Жюда, Аллы Осипенко и Натальи Макаровой. Из музтеатра «рекрутирован» целый хор с солисткой, обозначенной как Меццо-сопрано/Вахтерша/Ветер. Под чью песню на манер Людмилы Зыкиной и на стихи Маргариты Алигер («Родину себе не выбирают, / Начинают верить и дышать / Родину на свете получают / Неизменно как отца и мать») режиссер переводит действие из класса в училище, где скороговоркой обозначено превращение Нуреева-ученика вагановской школы в Нуреева-солиста Ленинградского театра имени Кирова, - в аэропорт Ле Бурже, обрывающий отечественный период биографии артиста. И сразу - в Париж, показанный едва ли ни карикатурно, через джазовые подтанцовки одетых в prêt-à-porter парочек и картину в Булонском лесу с его обитателями - искушающими вдохнувшего воздух свободы бунтаря трансвеститами. Ко всему этому прилагаются активные комментарии мультимедийного толка. Единая и замкнутая сценографическая установка (все тот же класс в училище на улице Росси) декорируется то видеопроекциями, то хроникальными снимками самого Нуреева и его партнеров, то парижскими граффити, в письменных лабиринтах которых премьерная публика углядела и надпись «K. Serebr».

Действие, выстраиваемое тучно и набегами сюжетных линий, обременяемое развернутыми передвижениями массовки изображающих буржуазную публику аукциона мимистов, до обидного теснит танец, и танец часто превращается в иллюстрацию произносимых со сцены текстов, включая уже упомянутые письма. На текст Илера и Жюда Посохов ставит монолог персонажа, поименованного как Ученик; на тексты партнерш Нуреева - монолог некоей Дивы, по облику и стати напоминающей Наталью Макарову.

При том что Серебренников высвобождает в центре спектакля пространство для истории отношений Нуреева и датского танцовщика Эрика Бруна и поставленный Посоховым «мужской» диалог многие критики объявляют верхом художественного такта и вкуса (поскольку в подтекст вписаны отнюдь непростые отношения связанных нежными узами друзей), внимание к наиважнейшим страницам нуреевской биографии, сохранившим своего рода любовный роман двух великих артистов - его самого и примы Лондонского Королевского балета Дамы Марго Фонтейн, ограничивается двухминутной сценой. Парафраз дуэта из «Маргариты и Армана» Фредерика Аштона под музыку Ференца Листа, бегло комментируемый документальным бытовым портретом одной из лучших в мировом хореографическом искусстве пар, в спектакле Серебренникова и Посохова драматургически событийным фактом не становится.



Сам Нуреев выглядит эгоистом и себялюбцем, презирающим коллег по сцене и озабоченным исключительно карьерой. В начале второго акта спесивцу от балета посвящен продолжительный танцевальный этюд. Некая труппа (возможно, из тех, с какими танцовщик встречался во время безостановочных своих гастролей, а, возможно, и труппа Парижской оперы, которой он руководил и которую пестовал, открывая в рядах кордебалета выдающиеся таланты), «составленная» из облаченных в черное балерин и одетых в костюмы нуреевских ролей кавалеров, репетирует или исполняет спектакль, то и дело прерываемый гневными возгласами протагониста, поочередно выхватывающего у коллег партнерш для себя. «Они приходят смотреть на меня, а не на вас!», - кричит гений, и филиппика эта воспринимается его главной характеристикой. Отсюда - к предфинальной картине, названной либреттистом «Король-Солнце» и представляющей собой помпезное дефиле персонажей в красно-золотых барочных костюмах. Как триумф балетного короля, повергшего мир к своим стопам силой восхитительного танца и - вычитывается из происходящего - несносным характером преступившего границы мыслимой свободы завоевателя.

Ни подобия рефлексий, ни откровенных самопризнаний, ни проступающего сквозь гламурную мишуру светских раутов одиночества, - ничего, что позволяет проникнуться сложной и разноречивой жизнью одного из крупнейших балетных артистов ХХ века в выведенной Серебренниковым фигуре, увы, не читается вплоть до начатого было и тут же оборванного монолога Лунного Пьеро на музыку Арнольда Шенберга (парафраз к одноименному спектаклю датского Королевского балета в хореографии Глена Тетли) и заключительной картины спектакля. Лишь татарская песня так называемого Певца Короля и эпилог рождают живую эмоцию и отчасти примеряют многочисленные противоречия в поспешной сборке спектакля-шоу или спектакля-ревю.

Под музыку Людвига Минкуса, множа знаменитые арабески Мариуса Петипа, на сцену являются тени из балета «Баядерка» - последнего спектакля, поставленного Нуреевым в Парижской опере на сцене Дворца Гарнье. Самого Нуреева, облаченного во фрачную пару и знаменитую чалму, поддерживая ведут к авансцене помощники-ассистенты. Он спускается в оркестровую яму и становится за пульт, откуда и дирижирует этим танцем прощания, словно поднимаясь на вершины заснеженных гималайских гор, где его ждут тени тех, с кем сводила судьба. Тут, что называется, до комка в горле, и тут - практически чистый танец на высвобожденной для танца же сцене, загроможденной долговременным байопиком в лицах.

Что же в итоге? В итоге Большой театр предлагает прелюбопытнейший опыт балета, поставленного на территории мюзикла и наследующего идеям первооткрывателя направления - англичанина Метью Борна, известного своими перелицовками классических балетов на мюзикловый манер. И у Серебренникова, попробовавшего совершить подобный трансфер из одного жанра в другой на новом примере - биографическим разворотом, смешать на палитре разнородные краски, получается необычный для исторической сцены Большого спектакль, где выбранный для документального текста язык мюзикла работает безотказно. По ритму и драматургии. По музыкальному материалу Ильи Демуцкого, обильно цитирующего фрагменты партитур - от Чайковского до Малера и от Шенберга до Минкуса. По свойственной бродвейскому жанру иронии, не почитающей лирику и драму и выпрямляющей характеры, но неизменно выводящей рассказ на уровень хорошо структурированного дайджеста, интересного любым адресатам.

Титульную роль в первых афишных спектаклях вели Владислав Лантратов и Артем Овчаренко - два виртуоза нынешнего премьерского состава Большого, оба, как кажется, испытавшие трепет от встречи с персонажем-легендой. Но пока только Игорю Цвирко, исполнившему заглавную партию на пресс-показе, удалось раздвинуть жесткие рамки режиссерской концепции и вопреки ограниченному ею танцевальному материалу показать Нуреева натурой рефлексирующей. За эпатажностью поведения «звезды» почувствовать снедающее душу одиночество и сквозь глянец аукционного променада пустить токи живой артистической души неистового гения.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Елена С.
Модератор
Модератор


Зарегистрирован: 12.05.2003
Сообщения: 17930
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Апр 14, 2018 9:25 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2018033205
Тема| Балет, БТ, Премьера, Персоналии, Кирилл Серебренников, Юрий Посохов, Илья Демуцкий
Автор| АННА ГОРДЕЕВА
Заголовок| НАД РЕШЕТКОЙ
«Нуреев» К. Серебренникова в Большом театре России

Где опубликовано| © «Петербургский театральный журнал» № 91
Дата публикации| 2018 март
Ссылка| http://ptj.spb.ru/archive/91/
Аннотация| ПРЕМЬЕРА

И.Демуцкий. “Нуреев”. Большой театр России. Хореограф Юрий Посохов, либретто, сценография и режиссура Кирилл Серебренников.

Премьера должна была состояться в июле 2017 года. Шли репетиции, из театра доносились слухи (”танцовщик NN отказался от роли, решив, что его сочтут геем”, “танцовщик MM очень стесняется выходить на сцену только в бандаже”). Ветераны Большого возмущались, что в родном театре ставят спектакль про какого-то изменника родины, в то время как в истории есть правильные, достойные увековечивания персонажи. Уланова, например. В ответ на предположение, что могло бы появиться на сцене в качестве иллюстрации личной жизни великой балерины, ветераны вздрагивали и хватались за сердце. В общем, жизнь шла своим чередом, балетный народ учил движения, хореограф Юрий Посохов и режиссер Кирилл Серебренников репетировали чуть ли не круглосуточно. Конечно, к назначенной дате спектакль не был идеально готов - что совершенно привычно для наших театров. Но и катастрофически недоделанным он не выглядел - свидетельством тому “уплывшие в сеть” видеозаписи общей длительностью около часа. За три дня до премьеры, посмотрев прогон, гендиректор театра Владимир Урин объявил, что спектакль к выпуску не готов. Была названа ориентировочная дата премьеры - “через год” (из-за того что планы сверстаны надолго и у театра и у режиссера с хореографом).

Есть много людей, доверяющих Владимиру Урину, который утверждает, что спектакль перенесли исключительно по художественно-техническим соображениям. Ну вот не готов спектакль к выпуску, надо заботиться о качестве, надо сначала довести до ума, потом показывать. Нет-нет, говорит гендиректор, Министерство культуры тут ни при чем, никакого давления не было. “За” эту версию - опыт предыдущей премьеры. Когда “Этюды” Харальда Ландера труппа не доучила, станцевала на “три с минусом” - а спектакль транслировался по миру, и по поводу проблем Большого с этим текстом фыркали и вежливые обозреватели и пользующиеся пролетарской лексикой балетоманы. Но это единственный аргумент “за”. Аргументов “против” больше. Во-первых, Урин работает в театре не первый год и даже не первый десяток лет. Что такое нерв и недоделки перед премьерой и как часто после провальной генералки выходит блестящий спектакль - ему объяснять не надо. После генералки - а тут еще три дня было до премьеры, это ж тьма времени для театра! А во-вторых - счесть, что отмена премьеры Серебренникова в Большом совершенно случайно совпадает по времени с расследованием о якобы имевшихся хищениях на проекте “Платформа”, которым Серебренников же руководил, может только очень наивный человек. В июле режиссер еще не был арестован, но следствие уже гремело, шли допросы - и предположить, что министр культуры решил перестраховать подведомственный театр и убедительно посоветовал подчиненному убрать спектакль из афиши, можно запросто. Дальше - печалились зрители, артисты горевали о невышедшем спектакле в соцсетях. Вероятно, премьера бы так и испарилась, пополнив ряд печальных легенд родного отечества (что там еще было бы через год...), но судьбой спектакля озаботились спонсоры. Ссориться с ними Большому ну никак не хотелось - и было найдено время в плотном расписании, и выписаны репетиции. Серебренников уже не мог принимать в них участия - с августа он сидит под домашним арестом - и выпускал спектакль только Юрий Посохов. 9 декабря “Нуреева” впервые увидела публика.


Начался этот спектакль с аукциона. Ход, знакомый всему балетному люду по “Даме с камелиями” Джона Ноймайера - но если “доля” аукциона у гамбургского худрука была невелика, если посмертная распродажа вещей несчастной куртизанки там была всего лишь рамкой, в которую были заключены воспоминания Армана, то в “Нурееве” аукцион занимает более значительное место. На сцене - ряды стульев, на этих стульях - волнующиеся покупатели. Многие из, несомненно, имеют отношение к балету. То и дело во время называния лота подскочит какая-то почтенная дама с давней балетной выправкой и что-то лебедино-жизельное руками в воздухе обозначит, и поплывет куда-то в сторону, вся погрузившись в воспоминания. Аукционист на трибуне (роль досталась артисту Художественного театра Игорю Вернику) проговаривает названия вещей быстро-быстро, но тщательно, обозначая их историю. Вот пять рулонов золотых обоев - подарок Жаклин Кеннеди. Вот скамейка под ноги - семнадцатого века. А вот - школьный дневник (вероятно, подарен Нурееву во время его последнего визита в Ленинград). Тут покупатели хватают свои стулья и освобождают сцену - и мы попадаем в класс Вагановского училища.


Так устроен весь балет - после перечисления лотов какой-то один из них выбрасывает нас в новую сцену, новый кусок жизни Нуреева.

Для сцены в Вагановском Юрий Посохов - давний московский выпускник, затем премьер в Большом, теперь состоявшийся американский хореограф - сочинил сцену дивной красоты. Это “белый балет” - но без класс-концертной чопорности. Рядом с классическими антраша - движения достаточно вольные (а за вдруг вызывающе вильнувшее бедро и в сегодняшних классах ученика сровняли бы с плинтусом). Собственно, это декларация - после Вагановской школы выпускник может танцевать что угодно, ее внутренней свободы хватит на все. И пока эта декларация воплощается в белоснежных танцах, пока мальчики-ученики аккуратно держат девочек (взрослый балетный народ вспоминает школьный нерв и трогательно воспроизводит эту трепетную манеру, что потом исчезнет в театре), а герой (роль на премьере досталась Владиславу Лантратову) первый раз в жизни скандалит с балериной на тему “кто тут главный” - на стенке-заднике меняются портреты вождей. История перетекает из школы в театр (лот - рубашка, в которой репетировал Нуреев), и деловитые технические работники снимают портрет Сталина и вешают портрет Хрущева, который потом тоже будет снят. Не ищите здесь дотошной исторической точности - да, Нуреев был принят в Вагановское в 1955 году, то есть на видных местах уже висел Никита Сергеевич. Но смена портретов - это, конечно же, образ ВСЕГО времени. (Тут важно еще, что второй портрет, размером поменьше - портрет Вагановой - остается неизменным, какие бы вожди рядом с ней на гвоздике не болтались). Так в спектакле спаяна работа Посохова и Серебренникова: Посохов рассказывает возвышенную историю о вечном искусстве, Серебренников напоминает о ежедневной реальности.

Реальность эта раздражает Нуреева выходящим на какое-то празднество массивным хором (Илья Демуцкий показал себя в этом сочинении прежде всего удачливым стилизатором - тупая тяжесть советской “датской” музыки воспроизведена с пугающей точностью; и тяжесть эта придавливает к земле стихи Маргариты Алигер) и балетным маршем комсомольцев. Чего хочется герою? Он сам еще не совсем понимает - ему только все больше и больше не нравятся решетки.

Обычные дорожные решетки - такими сейчас ограждают улицу, когда ожидается какая-нибудь демонстрация. (Жизнь и искусство в момент премьеры “Нуреева” подмигнули друг другу - вход в Большой обнесли именно такими заграждениями; дирекция, видимо, опасалась, что те балетоманы, кому не досталось билетов, пойдут на штурм). Эти железные штуковины начинают выносить на сцену, когда еще пляшут комсомольцы - и вот балетные артисты Мариинского (тогда Кировского) театра, только что показывавшие иноземцам, как славно живется в СССР, уже сидят по одиночке за такими решетками. Это они уже на парижских гастролях; аукционист зачитывает письмо, где сопровождающий группу пишет о беззаконных прогулках и нежелательных знакомствах Нуреева. Ведь из гостиницы запрещено выходить без сопровождения уполномоченных лиц - а Нуреев чихать хотел на эти запреты. И вот вам, пожалуйста, картинка: артисты, чувствующие себя в своем номере как в тюрьме, тихо сидят на полу. И только Руди бродит потерянно между решетками, всматриваясь в друзей, озираясь по сторонам. Что, вот это - жизнь? Что, так будет всегда? И сигает через решетку.

Вольность парижских нравов затем представлена сценой в Булонском лесу, где ищущие приключений джентльмены флиртуют с себе подобными (эта сцена, где парни танцуют в женских нарядах, вызывала особенный ропот блюстителей театральных нравов до премьеры; после все как-то успокоились - может быть, потому, что она вышла не очень эффектной). Фотосессия в студии Ричарда Аведона получилась ярче: Нуреев начинает с простых позировок - и вот уже бешено танцует на столе, прикрывая полой пальто то, что на самом деле во время этой съемки танцовщик не скрывал. Вокруг стола тьмой черных пчел носятся фотографы; “получающиеся” снимки Аведона проецируются на задник. (Тут надо сказать, что проекция так неярка и так наведена на декорацию, что ничего запретного никто не разглядит). Именно в этой сцене виден след цензуры, поработавшей после отмены премьеры - на июльских прогонах гордость Нуреева было видно хорошо.

То, что Серебренников не мог принимать участия в выпуске спектакля, а спектакль к премьере немного, но менялся, видно и по сцене-дуэту Эрика Бруна и Нуреева. Датский премьер, ставший не только любовником, но и учителем Нуреева, показавший ему, как благороден может быть танец, не теряющий при том эффектности, - одна из важнейших фигур в биографии беглой звезды. В либретто, что сочинил Серебренников и что напечатано в буклете без изменений (поскольку для его коррекции потребовалось бы согласие автора, а связи с автором нет) придумана “ссора, почти драка”. Нуреев там швыряет пепельницу в зеркало. От страсти двух героев сбегает из репетиционного зала концертмейстер. В спектакле нет никаких выяснений отношений. Вообще. Есть дуэт, в котором герои повторяют схожие движения, всматриваются друг в друга, очень редко друг друга касаются. И торжествует интонация не истерического романса, но - доверия, любви-дружбы, принадлежности. Краткое объятие - и Эрик уходит; а аукционист зачитывает записку Нуреева, написанную, но не отправленную в больницу Бруну, когда тот умирал от рака. По глубине своей, по выразительности эта сцена - одна из лучших в XXI веке. И актеры замечательно ее танцуют - и Лантратов, обозначающий непривычную сдержанность своего героя, и Денис Савин, так воспроизводящий манеру движения Бруна, манеру, в которой тот склоняет голову, что кажется - легендарный датчанин вселился в московского танцовщика.

В спектакле не забыты и безумный гастрольный график Нуреева, и его торжествующее правление в балетном мире (в этот миг герой сравнивает себя с Королем-солнце и Король-солнце является на сцене, и слушает Певца Короля - роль досталась контратенору Вадиму Волкову). И, конечно, одиночество на личном острове, превращающемся в причудливую, но все равно - клетку. Но в последовательное повествование вплетены две “вневременные” сцены - два письма. Сначала - “письмо ученика”, когда в со сцены звучат тексты сегодняшних посланий Лорана Илера, Мануэля Легри и Шарля Жюда Нурееву, а соло некоего собирательного Ученика представляет Вячеслав Лопатин. Затем - “письмо Дивы”, где мы слышим слова Натальи Макаровой и Аллы Осипенко, а Светлана Захарова в своем соло безусловно в каждом движении рисует портрет Макаровой. Это - вторжение вечности в лихорадочный бег жизни. Той вечности, что заявит о своей власти в последней сцене.

В ней Нуреев уже очень болен. Он ставит “Баядерку” и уже не танцует в ней - он решает быть дирижером. У задника по вечному своему извилистому маршруту начинают спускаться Тени (тут Демуцкий, в предыдущие два часа часто вплетавший в музыку старинные балетные мотивы и стилизуя множество других авторов, полностью отдает власть Минкусу). Но лишь в первый момент кажется, что это те же самые Тени, что мы можем увидеть в спектакле Мариуса Петипа - очень скоро к спускающимся с гор девицам-призракам добавляются танцовщики. Они чинно встраиваются в ряд; здесь - никаких пуантов и пачек, никаких шуточек, у них мужской шаг, но также призрачный и легкий. Нуреев идет через сцену, спускается в оркестровую яму и дирижер Антон Гришанин отдает ему палочку. Нуреев дирижирует балетом; балетный мир - и женщины и мужчины - движется по его воле. Даже когда музыка кончается, закрывается занавес - Нуреев продолжает дирижировать.

Что, собственно говоря. чистая историческая правда - посмотрите на Парижскую оперу, в чьих редакциях идет классика. Посмотрите, чей “Дон Кихот” только что стал премьерой в Гамбургском балете и в этом сезоне станет премьерой в Московском Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. Нуреев продолжает работать.

Большой театр собирается возить “Нуреева” на зарубежные гастроли - несмотря на то, что это очень непросто (в спектакле ведь участвует не только балет, но и хор, и певцы-солисты). На премьере были представители компании, занимающейся трансляциями спектаклей в кинотеатры мира - говорят, идут переговоры. В конце июня должны показать следущий блок из трех спектаклей в самом Большом. Теперь остается только надеяться на то, что будет справделиво оправдан в суде и сможет увидеть этот блок в театре режиссер. Потому что, конечно, когда-нибудь будет поставлен спектакль “Серебренников”, но хотелось бы, чтобы его сюжет не содержал мрачных поворотов. Даже в ущерб будущему зрелищу.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Балет и Опера -> У газетного киоска Часовой пояс: GMT + 3
На страницу Пред.  1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8
Страница 8 из 8

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Яндекс.Метрика