Список форумов Балет и Опера Балет и Опера
Форум для обсуждения тем, связанных с балетом и оперой
 
 FAQFAQ   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияВойти и проверить личные сообщения   ВходВход 

Общество Друзья Большого балета
2013-07

 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Балет и Опера -> Газетный киоск
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Елена С.
Модератор
Модератор


Зарегистрирован: 12.05.2003
Сообщения: 17164
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Июл 06, 2013 10:30 pm    Заголовок сообщения: 2013-07 Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2013070601
Тема| Опера, БТ, Персоналии, Тамара Синявская
Авторы| Елена ФЕДОРЕНКО
Заголовок| Тамара Синявская: «Надо любить, остальное неважно»
Где опубликовано| газета "Культура"
Дата публикации| 20130703
Ссылка| http://portal-kultura.ru/articles/best/5960-tamara-sinyavskaya-nado-lyubit-ostalnoe-nevazhno/
Аннотация| Интервью

Синявская — самая молодая из поколения великих мастеров «золотого века» Большого театра. К 23 годам в ее репертуаре уже были ведущие партии в легендарных спектаклях. Сегодня у Тамары Ильиничны новая жизнь. В прошлом — яркие роли, сказочная любовь, которой белой завистью завидовали многие сограждане. В настоящем — заботы о наследии Муслима Магомаева, проекты в Фонде его имени. В доме Синявской все напоминает прошлые годы, и в самые тяжелые моменты разговора — конечно, о любимом Муслиме — глаза Тамары Ильиничны увлажняются.


Фото: ИТАР-ТАСС

культура: Как отметите юбилей?

Синявская: Дни рождения никогда не любила, не люблю и не полюблю. Приятствие — есть такое старинное русское слово — только одно: можно встретиться с теми, с кем за весь год не нашли времени увидеться. В Большом театре хотят как-то отметить, но не летом, когда гастроли и отпуска.

У меня нет претензий и мне не нужно «Славьте!», как в «Борисе Годунове». Что будет — то будет, за все спасибо. Я родилась в разгар лета, и грусть появилась уже с детских лет: не получалось праздника в кругу сверстников, они разъезжались по пионерским лагерям из жаркой и душной Москвы.

культура: Вы москвичка?

Синявская: Коренная, родилась в районе Сретенки. В Уланском переулке жила любимая подружка Таня Филатова, с которой мы вместе до сих пор. А в переулке Стопани был Дворец пионеров, где мы занимались в Ансамбле песни и пляски Локтева. Из дома шла на занятия, а потом с Таней провожали друг друга. Такой у меня был детский «треугольный» маршрут.

культура: Почтенные меломаны считают, что Ваш божественный голос заслуживал больше партий, чем Вы спели. Согласны?

Синявская: Нет. Я пела во всех спектаклях Большого театра, где были партии для моего голоса. Кто-то сокрушается, наверное, что я не спела Амнерис в «Аиде» или Сантуццу в «Сельской чести», но это не мое, я на эти оперы не замахивалась.

культура: У Вас же редкий голос — меццо-сопрано, ближе к контральто?

Синявская: Да, поэтому я исполняла еще и контральтовый репертуар. Пела много, при большой репертуарной нагрузке два раза в год выступала с сольными концертами. Что позволяли себе далеко не все солисты Большого.

культура: Вы ушли со сцены будучи в хорошей творческой форме. Зачем?

Синявская: Так сложились обстоятельства. Да и лучше уйти на полгода раньше с любимой сцены и от любимых слушателей, чем на пять минут позже. В Большом театре я пропела сорок лет. Просто пришла туда очень рано, в 21 год. Тех, кто задерживался на сцене дольше двух десятилетий, в Большом считали ветеранами. Я же пела два раза по 20. Но дело, конечно, не в количестве лет, и, наверное, я что-то не допела.

культура: Когда почувствовали, что у Вас есть голос?

Синявская: Не почувствовала, просто родилась такой. Все время пела и танцевала. На школьном новогоднем вечере первоклассницей со сцены исполнила колыбельную песенку — и сейчас ее помню. С тех пор участвовала во всех концертах. Соседи с улыбкой говорили: «У нас живет девочка, которая поет». Почти по названию фильма с Аллой Борисовной Пугачевой.

культура: В Муслиме Магомаеве артист проснулся тоже рано?

Синявская: Он полюбил музыку с раннего детства, его друзья вспоминают, как он с двенадцати лет ходил по центральной улице Баку в бабочке, чувствуя себя артистом. Вокруг слышалось: «Вот наш Мусик идет…»

Еще в школьные годы я пропадала в кинотеатре «Уран». Когда там шли музыкальные фильмы «Возраст любви», «Карнавальная ночь», то жизнь перемещалась туда, поближе к экрану. Запоминала песни и распевала их во весь голос — в трамвае, в метро, под стук колес. На остановках замолкала. Пассажиры оглядывались в недоумении: откуда пение?

По-серьезному задумалась о вокале, заканчивая школу. Настала пора покидать пионерский ансамбль. Владимир Сергеевич Локтев сказал: «Может, тебе попробовать поступить в музыкальное училище при консерватории? В консерваторию-то тебя не примут — ты еще маленькая, а в училище взять могут — у тебя довольно редкое меццо-сопрано». Он сам привел меня на экзамен. Педагоги, прослушав, закивали — да-да, возьмем, а когда заглянули в документы, ахнули: «Ей же и 17 нет!» Но все-таки приняли на свой страх и риск.

культура: Когда Вы поняли, что Ваш голос — для оперы?

Синявская: Об этом не задумывалась, просто влюбилась в оперу. В училище давали серьезное музыкальное образование: итальянский язык, фортепиано, сольфеджио. Музлитература открывала простор для воображения, а оно у меня беспредельное. Как у Дон Жуана, которому достаточно одной пяточки, чтобы дорисовать образ Донны Анны.

Характер моего голоса педагоги определили сразу и, давая прослушать фрагмент сцен судилища из «Аиды», например, говорили: «Вот это для твоего голоса». Я стала внимательно слушать все, что касается меццо-сопрано. Но нравились мне роли для сопрано — так обычно и бывает. Тоска, Марфа из «Царской невесты», а не Любаша, в которую я потом влюбилась.

культура: На вопрос, кто любимый режиссер, наверняка ответите — Покровский.

Синявская: Вы сомневаетесь?

культура: Нет. Года за два до его ухода из жизни мне посчастливилось беседовать с Борисом Александровичем. Он говорил о Вас добрые слова как об актрисе, чья индивидуальность всегда вступала в творческий спор, и рождались интересные роли.

Синявская: Вы даже не представляете, как мне приятно это слышать. До слез. Как бедна бы оказалась моя жизнь без Бориса Александровича. Я его полюбила с первого дня в театре, хотя меня предостерегали: «Он — потрясающий режиссер, но если ты сделаешь что-то не так, он сотрет тебя в порошок». Видимо, мне и надо было, чтобы меня стерли в порошок.

У меня с ним связано много курьезов, потому что он оказался не готов к работе с ребенком. До женщины мне еще было очень далеко, по возрасту — молодая девушка, а по сути я оставалась наивной девочкой. Понимаете, что такое — из училища сразу попасть в Большой театр? Солидные певцы, на которых я смотрела снизу вверх, вдруг сделались партнерами и коллегами. Привыкнуть трудно, смущалась страшно. Потом под руководством Покровского потихонечку начала открываться. Была такая опера Кирилла Молчанова «Неизвестный солдат». Без больших женских партий, и моя роль — жены Комиссара, хоть и маленькая, но оказалась одной из главных. Репетируем любовную сцену с Комиссаром — Евгением Кибкало, это был замечательный баритон и тонкий артист. Я не застала его Грязного в «Царской невесте», но говорят, восторженных девушек выносили из зала — такой мощной энергетикой он обладал. Конечно, мне было лестно петь с Кибкало, но я его побаивалась. Он, видя мое отношение, тоже начал стесняться. Вот уж Борис Александрович на нас покричал, так покричал: «Тамара, обними его немедленно». А я боюсь. «Хорошо, я все понял. Детский сад какой-то! Значит, так: расставь пальцы и разложи их на спине Кибкало», — возмущается режиссер. У меня не получается. Вновь микрофон Покровского оглашает весь театр: «Представь, что это не спина Кибкало, а стиральная доска, и ты по ней руками водишь». Даже сейчас рассказываю и смешно до слез. Покровский много на меня кричал, и один раз на репетиции «Сна в летнюю ночь» я обиделась, заплакала и решила с ним больше не разговаривать — просто как дитя. Тем более что на следующий день репетировали не мои сцены. Покровский даже не заметил того, что я задумала. Столкнулись в коридоре, и он говорит: «Чего-то тебя давно не было видно», дергая себя, как обычно, за нос. Мне артистки более опытные тогда объяснили: «Дурочка ты, он кричит на того, в кого верит и кого любит…»

Покровский добивался немыслимого. В конце репетиции, когда я выдавала все на полную силу, звучала его коронная фраза: «Давай, давай! Так, хорошо, ну а теперь с игрой». «А я-то что делала?» Он отвечал: «Ты только намечала». Приходила домой полумертвая, но такая счастливая! Режиссеров такого масштаба я не встречала больше.

Отличную актерскую школу чуть раньше я прошла в Малом театре — не удивляйтесь. Одна из преподавательниц училища работала в хоре Малого театра, и голосистым студентам давала возможность там подработать. Платили прилично — 5 рублей за спектакль при стипендии в 28. Если было 3-4 спектакля в месяц, я могла помогать маме. На репетициях во все глаза смотрела, в каких муках рождаются роли у Царева, Пашенной, Бабочкина, Ильинского. Очень интересно.

культура: Наверное, непросто жить с абсолютным слухом или с голосом — тем инструментом, который нужно поддерживать, подчиняя себя ему полностью. Многое ли определял дар в Вашей и Муслима Магомаева жизни?

Синявская: У меня нет абсолютного слуха, а голос, конечно, определил всю жизнь. Страшно простудиться, особенно накануне спектакля. Мороженое, орехи, семечки — нельзя. Как и засидеться за столом под Новый год, потому что скоро спектакль. Да и Муслим подчинил жизнь профессии. Но он человек независимый. Он свободен был от организма, где я прожила всю жизнь. Организм — это театр. Муслим в свое время немало пел в оперных театрах, но пел, словно уже зная, что у него иная дорога. В стационаре ему оказалось тесно. Он жил, как хотел, и мог себе позволить многое, но с умом. Всегда поражался моей пунктуальности — я до сих пор все записываю, иначе у меня голова не охватит всей информации.


Тамара Синявская и Муслим Магомаев в гостях у моряков Балтийского флота, 1981 год
Фото: ИТАР-ТАСС


культура: А Вы, значит, шли по двум дорогам: своей в театре и на эстраде с Муслимом?

Синявская: Я бы так не сказала. В дуэте мы пели последние лет 15, и мне не было сложно. В своем голосе я ничего не меняла, просто немножко расширила репертуар. Мы же понимали, что публика состояла из двух частей: одни (их большинство) шли на Муслима — он умел петь все, другие — на оперную певицу. Я исполняла популярный оперный репертуар. Особенно любили зрители песню Любаши «Снаряжай скорей, матушка родимая, под венец свое дитятко любимое» из «Царской невесты», Хабанеру из «Кармен», песню Леля из «Снегурочки». Потом мы пели либо неаполитанские песни, либо русские народные. Так и строили программы, чтобы было интересно всем.

культура: От Муслима сходило с ума все женское население страны. Тяжело было с поклонницами?

Синявская: Почему тяжело? Поклонники — неотъемлемая часть нашей профессии. Поклонников Муслима я никогда не гоняла, и девочки, которые теперь стали уже бабушками, ходят до сих пор — приносят цветы и к памятнику, и к нам домой. К нам...

культура: Вас с Муслимом объединила стажировка в Италии?

Синявская: На стажировке в «Ла Скала» мы были в разное время, Муслим лет на десять раньше. Попасть в Италию — мечта каждого певца, для меня такая же, как детское желание съездить в «Артек». Это несопоставимо, но по силе эмоции схоже. Оказалась на стажировке в «Ла Скала», уже не один год пропев в театре. Отпускали меня неохотно, Покровский строго говорил: «Только не забывайте, что Вы русская певица, а то вернетесь какой-нибудь синьорой Синьявчини». Он доверял мне, у нас сложились добрые отношения. Знаете, в Италию он мне даже писал письма. К примеру, о своей новой постановке «Тоски», подробно описывая финал, где обманутая Тоска умирает со словами «О, Марио, я за тобой!». Покровский ставил так, будто героиня идет навстречу к Богу, как в итальянском оригинале. Представляете, такое он придумал еще в 70-е советские годы! Кстати, после моего возвращения со стажировки Борис Александрович со своей женой, замечательной солисткой Большого театра Ириной Ивановной Масленниковой, пришли на концерт в Зал имени Чайковского, где в первом отделении я пела итальянские арии, а во втором — Глинку. Покровский казался безумно счастливым и оценил услышанное так: «Надо было съездить в Италию, чтобы привезти такого Глинку».

культура: То есть Ваша с Муслимом любовь с Италией связана косвенно?

Синявская: Вы настаиваете, а для меня вспоминать очень тяжело... Да и не люблю я открываться... Муслим тоже был человеком достаточно закрытым. Попробую рассказать. Мы познакомились перед моей поездкой в Италию, на декаде русского искусства в Баку. Там нас представили друг другу уже в третий раз. Сначала вскользь познакомили в гримерке ВТО, помню, что я увидела в зеркале наше отражение. Оба — высокие, он худенький такой… Вдруг подумала, что красиво мы смотримся. Второй раз с артистами Большого театра я летела с парижских гастролей в одном самолете с Муслимом — он возвращался из Канна, где получил «Золотой диск». Самолет шуршал: Магомаев, Магомаев…

культура: Его популярность тогда была фантастической. Итак, в Баку вы встретились, чтобы уже не расставаться?

Синявская: Да-да. На те гастроли я ехать не хотела, меня уговаривали: тепло, фрукты, замечательные люди. Так и оказалось. Познакомились мы с Муслимом в филармонии, что носит имя его дедушки, полного тезки — Муслима Магометовича Магомаева. Он и Узеир Гаджибеков — знаменитые композиторы Азербайджана, основоположники классической музыки республики, интеллигентные, образованные люди, и, кстати, были женаты на родных сестрах.

Во время стажировки в «Ла Скала» я сама выбрала комнату в скромной итальянской гостинице — ноги привели. Почти сразу — звонок от Муслима. Спросил, как я устроилась, где живу. Оказалось, что в этом же номере жил в свое время и он. Чудеса! Троюродный брат Муслима жил в Швейцарии и по его просьбе договорился с хозяином цветочной лавки о том, чтобы мне каждую неделю приносили цветы. Так и было. Консьерж смотрел широко раскрытыми и удивленными глазами.

культура: Немножко неловкий вопрос: мы все жили в стране атеизма…

Синявская: Да полно, я жила в стране под названием «Большой театр».

культура: И все-таки, разница устоев, традиций, религий никак не сказывалась на Ваших семейных отношениях?

Синявская: Конечно, нет. Об этом не думали. Мы же любили друг друга. И потом, Муслим — абсолютно европейский человек, он говорил, что Бог един. Я ходила в церковь даже тогда, когда была депутатом. Меня однажды спросили — не боюсь ли. Я ответила: «Чего мне бояться? Во-первых, я беспартийная. Во-вторых, как можно опасаться приходить к Богу?»

культура: Есть ли секрет Вашего счастливого брака?

Синявская: Надо просто очень любить человека, остальное не важно. Любишь? Значит, дышать без него не можешь, засыпать без него не можешь, просыпаться без него не можешь. Естественно, его слово — главное. Все в доме делалось по правилам Муслима, но я себя не ломала. Мне нравилось, как он жил — с достоинством и без суеты.

культура: Муслим в СССР был законодателем вкуса.

Синявская: На сцену выходил в смокинге или с жабо, или с красивой брошью. Вся Москва спорила: бриллианты или нет... По отношению к друзьям Муслим был очень искренним. Когда гости уходили, он обиженно, как ребенок, спрашивал — почему так мало посидели? А было четыре часа, светало.

культура: Страна восхищалась Магомаевым под лучами прожекторов, а дома чем он увлекался?

Синявская: Увлечений у него было много. Писал музыку, рисовал, разбирался в технике, полюбил интернет, занимался даже фотошопом. Открыл свой сайт, загружал музыкальные фильмы, которых у нас много, а потом с посетителями сайта обсуждал увиденное в интернет-гостиной. Муслим, как ни странно, — настоящий домосед, очень любил наш дом, свой рояль, свою технику. Не будем продолжать... Трудно...

культура: Почему Вы преподаете в ГИТИСе, а не в консерватории?


Сцена из оперы Жоржа Бизе "Кармен". 1982
РИА Новости


Синявская: Потому что я выпускница этого института по классу Доры Борисовны Белявской. Она — одна из лучших педагогов Советского Союза, у нее учились Иван Петров, Татьяна Шмыга, голос которой звучал до преклонных лет, тенор Владимир Ивановский — знаменитый Гвидон из «Сказки о царе Салтане» Большого театра. Дору Борисовну я нашла сама и на Конкурс имени Чайковского вышла с программой, которую подготовила с ней в ГИТИСе.

культура: Это был мощный конкурс и Ваша с Еленой Образцовой блистательная победа. В жюри — кумир всех оперных див Мария Каллас. Вы ее боялись?

Синявская: Трепетала, но не боялась. По окончании конкурса мы с участниками пришли провожать ее, она мне сказала много доброго и как бы дала путевку в жизнь словами, обращенными к окружающим: «У этой девочки использована одна восьмая ее дарования. Смотрите за ней». В жюри был и Тито Гобби — любимый певец Муслима. Представляете, как все пересекается?

культура: Теперь Вы сами возглавляете международный конкурс имени Магомаева.

Синявская: Уже два конкурса прошло. Поначалу было безумно трудно, я не могла слушать репертуар Муслима. Казалось, что я — глухая, немая, незрячая, не дышащая — выпадаю из времени и пространства. Да и сейчас не легче. Муслим бы меня сейчас поправил: «легШе». Но я, как все москвичи, «чекаю»: булоЧная, луЧше, легЧе.

культура: То есть, время не лечит?

Синявская: Нет, наверное, нет.

культура: В ГИТИСе большая нагрузка?

Синявская: Нагрузка колоссальная. Помимо того, что я заведую вокальной кафедрой, у меня класс из восьми студенток.

культура: Только девушки?

Синявская: В первом выпуске был один мальчик, контратенор. Вот еще параллель удивительная — его фамилия Магомадов. Владимир Магомадов — мой первый выпускник, и поет он абсолютно «моим» голосом. Даже страшновато. В новой постановке Большого «Руслан и Людмила» спел Ратмира — партия из моего репертуара. Володя успел познакомиться с Муслимом — для меня это очень важно. Муслим сделал ему, на мой взгляд, царский подарок — поработал с ним над знаменитой неаполитанской песней «Funiculi, funicula». Неплохо получилось.

культура: Многое ли изменилось в эстетике оперного пения? Есть ли в Большом театре спектакли, о которых бы Вы подумали: как жаль, что их не было в мое время?

Синявская: Изменилось, конечно. Думаю, что и артисты сильно изменились, но я с ними давно не общалась. Сейчас приглашена на мастер-классы в Большой театр и надеюсь понять, кто есть кто в молодежной группе. А спектакль, о каком я бы пожалела, пока не поставлен.

культура: А Большой театр жалеете?

Синявская: А почему его надо жалеть? Театр переживает определенный период, да и работают там, по-моему, не инвалиды.

культура: Вы даже изредка на концертах не поете?

Синявская: Нет, уже почти пять лет не могу петь. Показываю на уроках какие-то трудные фрагменты, тогда девочки в один голос просят: «Тамара Ильинична, спойте еще». Но мне не поется. Пелось, когда мы с Муслимом были вместе.

культура: Муслим приходит к Вам?

Синявская: Каждый день. Каждую ночь. Он и сейчас здесь — я все поглядываю, может, выглянет и что-нибудь скажет.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Наталия
Модератор
Модератор


Зарегистрирован: 05.05.2005
Сообщения: 10276

СообщениеДобавлено: Вт Июл 09, 2013 3:42 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2013070901
Тема| Опера, Михайловский театр, Премьера, «Летучий голландец», Персоналии, В. Бархатов
Авторы| Евгений Хакназаров
Заголовок| Улетный «Голландец»
Где опубликовано| «Фонтанка.ру»
Дата публикации| 08.07.2013
Ссылка| http://calendar.fontanka.ru/articles/746
Аннотация|
Михайловский театр закрыл оперный сезон блокбастером от режиссера Василия Бархатова. Возвращение юбиляра Вагнера в афишу Михайловского после сорокалетнего отсутствия оказалось триумфальным. Поклонники чистоты жанра негодуют, называя в интернет-отзывах постановку «Летучего голландца» «похоронами Вагнера», «помойкой» и «ЭТИМ». А господин Кехман заполучил коммерчески безупречный проект с гарантированным спросом: премьера как бы уже есть, но, по сути, является интригой сезона следующего.
Ведь минимально необходимые два представления (после первого премьеру отмечать не принято – театральная примета, приходится ждать окончания второго спектакля) погоду сделать не могли. Большая часть меломанов уже разъехалась на летний отдых, и широкая публика обречена томиться в предвкушении несколько месяцев. Отличный маркетинговый ход. А Василий Бархатов, о чьем назначении на пост главного режиссера Михайловского театра было объявлено накануне, более чем эффектно дебютировал на этой площадке, наворотив на сцене столько всего, что без священного ужаса и не взглянуть.
Стоит сказать сразу: постановка безумно интересна, несмотря на большое количество визуального мусора. Бархатов остается верным себе – действие на сцене двоится, троится и даже четверится. Перед взором зрителя уютный пляж конца 50-х - начала 60-х со всеми актуальными на ту пору типажами: дамы, облаченные в new look и сопровождающие их аутентичные кавалеры различной спортивности и одетости, счастливые чинные семейства, монашенки и стражи порядка, сошедшие с кадров всем известных фильмов про жандарма из Сан-Тропе. На заднем плане – видеоморе, бушующее или усмиряющееся в соответствии с партитурой оперы. Над пляжем – три кабины кубической формы, в которых одновременно, но по сюжету в разные годы происходят разные события: в левом снимается кино, в правом оно же демонстрируется. А срединном кубе с помощью пантомимы отображаются осовремененные мытарства Голландца: alter ego главного героя в интерьерах все тех же 60-х бьет морды соперникам и журит изменивших ему женщин в кроваво-красных платьях. Все это происходит параллельно основному действию на пляже, уследить за всем невозможно, да, наверное, и не нужно. Главное, что заснуть не удастся.
Несомненно, такое сценическое решение более характерно для драматического театра, но ведь и художник-постановщик спектакля Николай Симонов известен в первую очередь своими работами в столичном «Современнике» и МХТ имени Чехова.

Кастинг постановки определялся принципом сборной: Голландца пел баритон Национальной оперы Украины Андрей Маслаков, Даланда – бас из «Геликон-оперы» Станислав Швец, в партии Эрика выступил тенор Андрис Людвигс (Латвийская национальная опера). Остальные партии достались своим: очень порадовало чистое звучание тенора Евгения Ахмедова (Рулевой) и сильнейшее сопрано Елены Панкратовой (возлюбленная Голландца Сента), которая, однако, допустила несколько помарок. Но самое сильное впечатление произвела Екатерина Егорова, блеснувшая во второстепенной партии кормилицы Марии – прекрасная профессиональная работа. Столь же высокой оценки заслуживает дирижер Василий Петренко: оркестр играл именно Вагнера, пусть композитор в данном случае выступает только в роли автора музыкального сопровождения к оперному фильму Василия Бархатова.
Начало второго действия вызывает нервный смех в зале – подруги Сенты отнюдь не прядут что-то там в рыбацкой глуши. Роскошные крутобедрые чаровницы, облаченные в черные очки и сексидресс, восседают в непринужденных позах в шезлонгах на пляже и в соляриях (все те же три куба сверху), пьют дринки и слушают что-то релаксирующее с огромных бутафорских бобинных магнитофонов. Сплошной пин-ап.
Художник по костюмам Мария Данилова вообще постаралась на славу, с блеском решив поставленные перед ней задачи.
Не может не запомниться зрителю и прочая бутафория. Сента мечтает об инфернальном возлюбленном, глядя отнюдь не на портрет, а на кадр из диафильма (этой же пленкой чуть позже будет так удобно попытаться удушиться от избытка чувств). Бесконечные странствия Голландца символизирует огромный черный чемодан с кучей тревел-наклеек. В самом чемодане скрываются красные туфли и такой же расцветки палантин, которые Голландец, как можно догадаться, презентует очередной претендентке на звание спутницы жизни.
В третьем действии Василий Бархатов демонстрирует потрясающую смелость и независимость от возможных нелицеприятных мнений, заставляя светски одетых гостей на помолвке с энтузиазмом закидывать влюбленную пару макаронными изделиями. О смысле этого эпизода не спрашивайте, давайте лучше восхитимся бесстрашием режиссера, не убоявшегося неизбежных умствований публики насчет развешивания лапши на ушах под личиной оперы. Тем более что все вышеупомянутые деяния меркнут перед финальной сценой, когда гости сметаются ураганным ветром, а Сента, вместо того, чтобы от недоверия возлюбленного сигануть в пучину, с согласия Голландца учиняет двойной самострел. Влюбленные трогательно соединяются головами, Сента приставляет к своему виску большой блестящий пистолет и спускает курок. Объединение любящих душ в Вечности символизирует сначала фонтанчик из крови и мозгового вещества, бьющий из виска Голландца, а позже — силуэты героев, недвижно застывшие среди проекционных акул и скатов на дне морском.

Разумеется, эта премьера — тот случай, когда пуристам лучше оставаться наедине с аудиозаписями в тиши своих библиотек. В первую очередь посетить «Летучего Голландца» рекомендуем тем, кто хочет убить сразу двух зайцев: среди знакомых и коллег глубокомысленно говорить о том, что «ходили на Вагнера», а на самом деле посмотреть яркий и запоминающийся экшен с роскошным саундтреком.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Елена С.
Модератор
Модератор


Зарегистрирован: 12.05.2003
Сообщения: 17164
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Сб Июл 27, 2013 8:23 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2013072701
Тема| Опера, МТ, Персоналии, Млада Худолей
Авторы| Владимир ДУДИН
Заголовок| Млада Худолей:
Зритель любит отрицательных героев

Где опубликовано| газета "С.-Петербургские ведомости" № 139
Дата публикации| 2013-07-25
Ссылка| http://www.spbvedomosti.ru/article.htm?id=10300778@SV_Articles
Аннотация| ИНТЕРВЬЮ

Солистка Мариинского театра Млада Худолей, обладательница лирико-драматического сопрано большого диапазона, трижды выступила на фестивале «Звезды белых ночей». Она исполнила партии Аиды в одноименной опере Верди, Февронии в «Сказании о невидимом граде Китеже» Римского-Корсакова и Зиглинды в «Валькирии» Вагнера.

Млада Худолей в опере «Аида». Певиц такого щедрого дарования в мире единицы. Сцена для Худолей – место сакральное, и потому страсти оперных героинь в ее исполнении обретают масштаб подлинной драмы. С Младой ХУДОЛЕЙ беседовал музыковед Владимир ДУДИН.




– Расскажите, пожалуйста, о ваших впечатлениях от Новой сцены Мариинского театра.

– Когда я оказалась там, поймала себя на мысли, будто выступаю на гастролях, а не в родном театре. В репетиционном зале, в служебных помещениях все «породисто» сделано, даже рождает ощущение помпезности. Вспомнились какие-то правительственные дворцы. Удобно, много места. Везде зеркала. Мне очень понравилась панорамная служебная столовая с великолепной кухней. Начинаешь себя больше уважать в таких условиях.

– Многие артисты рассказывали, что в театре закупорены окна, действует лишь система кондиционеров, которой многие певцы боятся как огня. Как вам там дышалось?

– Я не успела обратить на это внимания. Последние годы я много выступаю в Америке, где фактически везде используются кондиционеры, поэтому я к ним привыкла – мне они не мешают. К тому же я не люблю жару. А если кондиционер холодненький, то даже тонус глотки укрепляется. Хотя многие европейские певцы этого не любят. Могу им только посочувствовать.

– Как вам пелось на Новой сцене?

– Пелось хорошо. Хотя мне показалось, что над акустикой там еще надо поработать. Находясь на сцене, я иногда слышала из оркестровой ямы совсем не те группы инструментов, к которым привыкла, и временами казалось, что я пою не вместе с оркестром. В такие моменты становилось немного не по себе. Но после спектакля мне многие говорили, что все было в норме. Поэтому весь вопрос в привыкании и большем количестве репетиций. Голос летел в зал, напрягаться не приходилось. Единственное, что очень мешало, слишком яркие запахи краски и прочей строительной химии, но это тоже вопрос времени. Когда все перестанет быть слишком новым, думаю, там будет хорошо работать.

– С появлением Новой сцены в театре появится и новая публика? Вы замечаете перемены в зрительном зале?

– Когда я начинала работать в Мариинском театре, особенно в первые 5 – 7 лет, мне казалось, что в зале было больше тех, кто серьезно разбирается в искусстве оперы. Это было как-то даже слышно. Сейчас зритель немного изменился. Конечно, остались и старожилы. Но сегодня многие идут «в оперу» просто потому, что это красиво, шикарно, престижно, чтобы как-то приобщиться к культуре. И люди подчас с наивностью готовы глотать все подряд.

– Пусть хотя бы так, но люди приходят в оперный театр.

– С одной стороны, это прекрасно. С другой – люди часто принимают за чистую монету чей-то апломб, который притупляет их вкус. Это убаюкивает и артистов, которые начинают думать, что у них все великолепно и все всегда сойдет с рук. В результате появляется масса мыльных пузырей. Здесь они чувствуют себя звездами, но стоит им выступить за рубежом, как звездная пыль исчезает, и публика недоумевает, пожимая плечами: откуда взялось это новоявленное «чудо»?

– Валерию Гергиеву как-то удается находить среди роя «старлеток» настоящих певиц?

– У Гергиева, к счастью, есть дерзновенная смелость, несмотря на стереотипы, давать молодым артистам шанс пробовать себя в разных направлениях. Знаю, что в мире его часто ругают, дескать, он разбрасывается талантами, изнашивает вокальный материал. Но у него исключительно творческий подход. Искусство – жестокое поле, да и театр не богоугодное заведение. Мы все понимаем, что кто-то выплывет, а кто-то потонет. Мне тоже говорили, когда я из Москвы перебиралась в Мариинский театр: «Вы к Гергиеву пришли? Он вам дал учить Саломею? Ну все понятно. Можете быть спокойны – скоро потеряете голос».

– Но этого не случилось?

– Могло, но не произошло. Были дирижеры, считавшие себя друзьями моего отца, но когда речь заходила обо мне, они начинали смотреть в другую сторону, как бы вопрошая: «А почему я должен первый дать ей шанс? Пусть кто-нибудь другой даст». Но я тогда была безумно самоуверенна. Отчасти была «загипнотизированной» педагогами по вокалу и папой, профессиональным музыкантом, пианистом и композитором, который в меня верил.

Валерий Абисалович не ошибался во многих, кому давал щедрые авансы. Многие выплыли, став если не знаменитостями, то, как я называю себя, необходимыми и незаменимыми специалистами. Гергиев дал мне возможность дебютировать на оперной сцене. Мой дебют можно занести в «Книгу рекордов Гиннесса». Насколько мне известно, ни одна певица не начинала свою карьеру в 28 лет с партии Саломеи. Знаменитый Танец семи покрывал – красивый и трудный – в спектакле режиссера Джулии Тэймор ставил Андрис Лиепа. Как мне позже рассказывали, многие балетные солисты ходили посмотреть, как новенькая солистка справится с танцем.

– Вы участвовали в других постановках «Саломеи»?

– Больше чем в десяти постановках в разных странах мира. Самая красивая «Саломея», на мой взгляд, получилась в Ванкуверской опере в 2009 году. Я тогда очень тяжело худела, но поняла, что Рихарда Штрауса можно спеть и в малом весе. А вот ранних супертяжелых Верди и Вагнера тяжелее петь, когда уменьшаешься в объеме: начинаешь чувствовать, как тебя качает под натиском звука.

– Вам удалось найти баланс между весом и тяжелыми партиями?

– Могу лишь сказать, что сразу стало легче петь, когда масса тела вернулась. Раньше я смеялась над этим, повторяя вслед за многими, что это позиция ленивых вокалистов, которые не хотят работать над собой – делать зарядку, сидеть на диете. Сейчас мой голос звучит сильнее, тембр стал сочнее. Когда я была худенькой, то, чтобы удержать волну звука, мне приходилось определенным образом напрягать тело, ноги, чтобы эта волна не снесла меня с ног на сильных децибелах и длинных нотах.

Я помню свои ранние видео, где заметно, что во время выступлений я немного покачиваюсь. Физическая масса, вероятно, должна быть прямо пропорциональна массе голоса и определенным амплуа в репертуаре. Со временем я «утяжеляю» репертуар.

– Насколько вам близки героини с таким бешеным темпераментом и сокрушительной силой, как Абигайль и леди Макбет?

– Я отделяю себя от персонажей, которых воплощаю на сцене. Должен быть контроль. Технику переживания я стараюсь соединить с техникой представления. Нельзя до последней капли перевоплотиться в своего героя. У меня есть любимая шутка о том, что в противном случае каждого Отелло сажали бы в тюрьму после спектакля, а Дездемону хоронили. Артисты должны быть психически здоровыми людьми. Но отрицательные персонажи создавать проще – у них намного больше эффектных внешних атрибутов, они, как правило, выписаны плакатно, выразительно, смачно. И, как ни смешно, чаще бывают более любимы зрителем.

Чтобы проникнуться эстетикой таких героинь, я и Шекспира читала, и много ходила по музеям. Мне особенно интересно бывать в египетских, ассиро-вавилонских древних залах – я заряжаюсь там энергетикой от этих артефактов. Меня потрясла египетская коллекция в венском Музее истории искусств. Когда я шла мимо одного саркофага, почувствовала электрические покалывания. Я прислонилась, прислушалась.

– Не испугались?

– Нет, я этого не боюсь. Мне даже показалось, что мы поговорили с царицей, которая там лежала... Но если бы я могла, то сделала бы так, чтобы всех их вернули на места упокоения по их завещаниям.


ФОТО Наташи РАЗИНОЙ
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Елена С.
Модератор
Модератор


Зарегистрирован: 12.05.2003
Сообщения: 17164
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вс Авг 04, 2013 12:17 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2013073201
Тема| Опера, Персоналии, Владислав Пьявко
Авторы| Елена ШАРОВА, Фото: Альберт ЗАГИРОВ
Заголовок| Золотая медаль за «кровавую» роль
Где опубликовано| Газета «Республика Башкортостан» № 147
Дата публикации| 2013-07-31
Ссылка| http://resbash.ru/stat/2/4631
Аннотация| ИНТЕРВЬЮ

Певец должен быть личностью, считает Владислав Пьявко



День 13 июня 1959 года стал в жизни курсанта старейшего в России Михайловского — ныне Коломенского — высшего артиллерийского командного училища поворотным. Он впервые попал в Большой театр. Там давали «Кармен» с Ириной Архиповой и Марио дель Монако. Испытал не просто потрясение — понял, что до сих пор занимался не тем. Да, в детстве пробовал, по собственному выражению, «кричать», пел в хоре — дома это воспринимали как должное, по линии мамы, коренной сибирячки из кержаков, все пели, «давали песняка», как они говорили. Но все это не шло ни в какое сравнение с оперной сценой. Через шесть лет молодой человек, зачарованный оперой, окончив музыкальный факультет ГИТИСа и выдержав жестокий конкурс (в том году из 300 претендентов были приняты всего шестеро), сам окажется на сцене Большого. Сегодня его имя у ценителей классической музыки во всем мире ассоциируется с высоким классом исполнения. Народный артист СССР Владислав Пьявко, желанный гость одного из уфимских фестивалей, — о музыке, о жизни, о себе...

— Владислав Иванович, изменились ли сегодня эталоны оперного пения? Какие голоса считаются идеальными?

— Я думаю, так вопрос не стоит. Конечно, великолепное звукоизвлечение, отменная артикуляция, музыкальность, артистизм и неповторимый тембр — этими качествами должен обладать идеальный голос. Но, прежде всего, в любом певце должна чувствоваться личность, и если это так, голос уже можно считать образцовым. Примером тому могут быть Клавдия Шульженко, Леонид Утесов, который говорил: «Извините, у меня голоса нет — я пою сердцем». Но это завораживало, влекло за собой, потому что Утесов был личностью. Или Федор Шаляпин. Если разбирать профессионально его пение — будьте уверены, там найдутся какие-то недостатки, но в целом даже профессионалы их не слышат. Разве что только после сорокового или пятидесятого прослушивания.

Мы занимаемся этой профессией не для того, чтобы разбирать недостатки друг друга. Мы служим своему зрителю, слушателю. Как только начинаешь петь для себя, сила голоса просто уменьшается в триста раз — уходит вглубь. А когда ты отдаешь полностью эмоции в зал, он раскрывается, как цветок, и слушатель, благодарный, отвечает тебе аплодисментами, теплом.Так начинается со-действие, со-творчество с залом.

— Значит, зритель — тоже творец?

— Абсолютно. Знаете, бывает очень «тугой» зал. К примеру, у 70 процентов какие-то неурядицы — семейные, на работе. Этот негатив убрать очень тяжело, нужно отдать много энергии. Но вот если ты зал «раскочегарил» и он открылся, все — нужно петь, звучать, пока не охрипнешь.

— За последние годы оперное искусство пережило несколько метаморфоз. Сначала оперу «осовременили» эксперименты режиссеров-авангардистов, потом ее фактически сблизили с эстрадой и даже с тем, что принято называть «попсой». А что дальше?

— Это все перемелется. Я считаю, не нравится классический сюжет — пригласите своего драматурга и композитора и напишите новую оперу. Но ведь не спешат, потому что понимают: кто же на нее пойдет? И поэтому они паразитируют на том, что уже создано другими людьми. В общем-то, само понятие «шоу» ничего негативного в себе не несет. Просто некоторые так называемые новаторы подводят под него идею осовременивания постановки, но не там эта идея кроется. Современность постановки в том, как ты проникнешь в суть, заложенную автором. Попробуй идеи композитора и либретиста достать и донести до зрителя.

— А в каких костюмах ты это будешь делать, уже неважно?

— Нет, тут вы глубоко неправы. Русские, например, оперы — это великолепная литературная основа, захватывающие факты нашей истории. Опера — прекрасный способ проникновения в эпоху, изучения нравов, целомудренности, которой всегда славилась Русь, не смешивая понятия любви и секса. Во времена смутные мне говорили: «Да о чем вы, Владислав Иванович, у вас и секса-то не было». Я отвечал: «А я что, от сырости завелся?»

— Какое качество вы бы назвали определяющим для тенора?

— Прежде всего здоровье. У тенора состояние его голоса, хрипы чувствуются больше всего. У баса, баритона это вроде как природное, их низкие ноты только выигрывают от хрипотцы, а у тенора высокие ноты должны быть «на высоте». Это слышно сразу. Теноровый голос — инструмент очень хрупкий. Тенору, как никому другому, нужно выстраивать свой певческий и жизненный режим. Однажды во втором акте «Чио-Чио-сан», где у меня перерыв, я решил отдохнуть, поспать. Потом думал, третий акт не допою! Все осело.

— В Италии вам вручили именную золотую медаль за исполнение сверхтрудной партии в опере Масканьи «Гульельмо Ратклифф». За более чем сто лет с момента написания оперы вы стали лишь четвертым исполнителем Гульельмо. Чем именно так сложна эта роль?

— Она трудна тем, что, как и у вагнеровских теноров, длительность пения 15 — 25 минут без перерыва. Кроме того, роль Гульельмо — это сплошные пассажи: ми-фа-соль, ми-фа-соль. Ты должен прогудеть нижние ноты как бас — баритон, потом пройти наверх, все выше, выше. Там есть одно место: 24 минуты идет рассказ Ратклиффа, когда партия выбрасывает тебя на «ля», а ощущение такое, что ты берешь «до». Зал вопит. Ты передыхаешь две секунды и идешь на «си». Сами итальянцы называют ее «кровавой» партией. Выдержать все это очень тяжело. Лирический тенор просто с ней не справится. На этом произведении погибли как тенора семь человек. Навсегда потеряли голос.

— Интригует неожиданный поворот от артиллериста до певца...

— Все просто: в армии я был батарейным запевалой, и через много-много лет друзья вспоминали: «Владь, а наши-то бабы выбегали на улицу и переговаривались: «Слушай, Пьявко орет, наверное, третья батарея куда-то на учения пошла». Я же вообще-то из Сибири. А там как? Залез на кедр: «Ого-го-го!» — и сразу в Большой. Но петь начал раньше: мне было где-то четыре-пять лет, собирал ребятишек вокруг себя и «выступал по радио». Выдавал всю радиопрограмму и все мелодии — симфонические, инструментальные, вокальные. А соседка кричала маме: «Нина, уйми ты свое радио, оно ж сквозь стены проникает, а моему вечером в забой идти!».

— Вы из Сибири, а фамилия у вас вроде украинская.

— А это вообще не моя фамилия. Моя сицилийская — Амгуэма. Когда Петр I учился в Голландии корабельному делу на верфях, приметил мастерового Алессандро Амгуэма и предложил ему поехать в Россию. Мастеровой согласился, женился здесь. Отец мой был летчиком — Саша Амгуэма. Я потерял его еще до рождения. Забавно, правда, что итальянцы утверждают, что вот Пьявко — пьявекки — это их фамилия. В 60-х годах владелицей газеты «Коррьера дела сера» была Мария Пьявекки.

— Насколько сложен и отличен от оперных партий вокально-камерный жанр — у вас в репертуаре около 1200 произведений?

— Это хорошая школа для певца, можно сказать, русская. Вообще-то, никакой особой русской школы вокала нет. Как Мануэль Гарсия разработал классическую технику бельканто в начале XIX века, так она и существует по сию пору. Но в России она наложилась на наши национальные мелодии. И сплавом этого уникального единства стал русский романс. Романс, по сути, это мини-опера: в нем есть начало, развитие, кульминация и кода (буквально — хвост — авт.). А лучшие оперные певцы обычно и романсы великолепно исполняли — только в России. Потом из них выросло целое огромное направление — современная эстрада. В остальном мире это занятие для небольших голосов. Это и есть русская особенность исполнения, на которую повлияла «генетика» русской души. Души, с лихвой вмещающей в себя всю палитру чувств европейца, да еще и многое сверх того. Поэтому так удивляются за рубежом тому, как здорово наши исполнители передают суть итальянской, французской, немецкой музыки. Западным же певцам проникнуть в тайны русской души сложнее. Великий Марио дель Монако выучил «Пиковую даму» и... перед премьерой отказался петь. В ответ на вопрос журналиста: «Вы, что же, испугались сцены грозы, где верхнее «си»?» — он с легкостью спел это ариозо, а потом объяснил: «Просто к генеральной репетиции я понял, что не смогу так сыграть Германна, как это делают в России, а хуже я не хочу».

— Откуда у вас увлечение стихами?

— Первое стихотворение я написал в 13 лет. Желание писать осталось во мне на всю жизнь. Сейчас их уже около 1,5 тысячи. Римма Казакова всегда говорила: «Владька, ну, сделай ты книжку стихов». Но я пишу для себя. Недели две-три могу жить спокойно, потом вдруг ночью проснуться — и сразу за стол.

— Шофер, журналист, кинооператор, статист драматического театра — вам все хотелось попробовать или судьба так распорядилась?

— Это судьба. Когда меня спрашивают, что такое талант, я всегда отвечаю: «Это сгусток целенаправленной энергии». Где б ты ни болтался, судьба все равно тебя выведет к тому, к чему ты призван на этот свет. А эти боковые дорожки — видимо, просто для обогащения жизненным опытом. И это хорошо.


Это интересно

В Норильске Пьявко старшеклассником закладывал новый стадион «Заполярник», Комсомольский парк, в котором сажал деревья, а затем там же рыл котлованы под будущую Норильскую телестудию.
В этой студии вскоре ему пришлось работать кинооператором-хроникером.
Певец был шофером Норильского комбината, внештатным корреспондентом «Заполярной правды», художественным руководителем театра-студии клуба шахтеров и даже статистом городского Театра драмы имени В. Маяковского (в самом начале 1950-х годов там же служил будущий народный артист СССР Георгий Жженов).
Владислав Пьявко — мастер спорта по классической борьбе, чемпион Сибири и Дальнего Востока среди юношей в конце 1950-х годов в легком весе (до 62 кг).
Исполнил партию Антуана Риши в рок-опере Игоря Демарина «Парфюмер» по роману Патрика Зюскинда.
В свободное время увлекается слайдами, пишет стихи. Автор книги «Тенор... (Из хроники прожитых жизней)».
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Елена С.
Модератор
Модератор


Зарегистрирован: 12.05.2003
Сообщения: 17164
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Вт Авг 06, 2013 8:57 pm    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2013073202
Тема| Опера, Национальная опера Украины, Персоналии, Тарас Штонда
Автор| Татьяна Голубева
Заголовок| Тарас Штонда: «Поклонники оперы - это зрительская элита»
Где опубликовано| Газета "Левый берег" (Украина)
Дата публикации| 2013-07-10
Ссылка| http://society.lb.ua/culture/2013/07/10/211844_taras_shtonda_poklonniki_operi_.html
Аннотация| ИНТЕРВЬЮ

Тарас Штонда больше двадцати лет поет в Национальной опере Украины, время от времени покидая пределы страны, чтобы блеснуть за рубежом. Совсем недавно он вернулся из Санкт-Петербурга, после триумфального выступления в «Валькирии» Вагнера на Новой сцене Мариинского театра.

Под занавес 145-го театрального сезона Национальная опера Украины пригласила любителей оперы на представление «Три баса». И весь вечер под сводами театра звучали жемчужины оперной классики в исполнении Тараса Штонды, Сергея Магеры и Сергея Ковнира. Концерт трех басов — настоящее оперное шоу, где каждый из артистов смог сказать за один вечер на сцене больше, чем в одном спектакле. В труппе Нацоперы много талантливых басов, а продемонстрировать свои таланты киевской публике они не имеют возможности в полной мере - ведь за последние годы из репертуара исчезли несколько опер, где басы исполняли ведущие партии: «Фауст» «Набукко» и «Тарас Бульба».

На сцене Национальной оперы Тарас Штонда поет только три ведущие партии: Бориса Годунова, Алеко и Короля Рене в «Иоланте». Так и выходит, что творческий голод артист утоляет на подмостках сцен в разных уголках нашей планеты.

Штонда стал солистом Национальной оперы Украины еще будучи студентом консерватории. О том, что на оперном небосводе появилась новая звезда, стало понятно уже в первые пару сезонов его работы в театре. Его сравнивали и сравнивают с Федором Шаляпиным за удивительной красоты тембр голоса, мастерство исполнения и артистизм. Сегодня Тарас Штонда — Народный артист Украины, ведущий солист Национального академического театра оперы и балета им. Т.Г. Шевченко, вот уже больше 10 лет приглашенный солист в Большом театре. Самое приятное, что при всех своих регалиях, он остается очень скромным, доброжелательным и открытым к общению человеком. LB.ua встретился с артистом в уютной квартире певца на Русановке, чтобы поговорить о его творчестве, современной режиссуре и месте оперы в культурной жизни Киева.


Фото: opera-grishko.com.ua

Я заметила у тебя на столе книгу Владимира Сорокина, написавшего либретто к опере Леонида Десятникова «Дети Розенталя». Ее поставили в Большом театре в 2005 году, а ты там поешь с 2002. Ты принимал участие в этой постановке?

Нет, я не принимал в ней участие, я слушал эту оперу. Вообще я люблю такую прозу и Сорокина тоже - он довольно эпатажный писатель, но у него огромный талант. Еще я с удовольствием читаю и Венедикта Ерофеева, и Леся Подервянского. Все эти авторы обожали Достоевского и Гоголя, а я считаю, что только тот читатель может воспринимать современную прозу, кто воспитан на классике.

Что касается «Детей Розенталя», то, мне кажется, это не лучшее произведение Сорокина. Мотивы клонирования великих были у него и раньше, в пьесе «Дисморфомания». А в этой опере мне импонирует то, что режиссер выбрал для своих экспериментов именно ее, а не классическую оперу. Я считаю: хочешь порезвиться и самовыразиться в современной режиссуре — бери оперу своего современника и делай что хочешь!

Я так понимаю, что ты не являешься поклонником современной экспериментальной оперной режиссуры?

К сожалению, на 95% оперный мир сейчас устроен так, что современная режиссура накладывается на классическую музыку, в которой не меняется ни единой ноты. Результат редко бывает удачным. Но выбирать не приходится. В основном, вся моя работа на Западе — это участие в осовремененных постановках, когда действие, изначально заложенное в сюжете, перенесено в наше время.

Например?

Возьмем «Чародейку» Чайковского, поставленную в Антверпене в 2011. В оригинале действие происходит в Нижнем Новгороде XV века. В бельгийской версии великокняжеский наместник князь Никита Курлятев превращается в топ-менеджера компании, а его жена Евпраксия — в бизнес-леди. Все сюжетные линии и любовные треугольники сохраняются, но переносятся в нашу действительность.

Постановщиком была немецкий режиссер турецкого происхождения Татьяна Гюрбача, ставшая уже знаменитой на Западе, - любимая ученица одного из апологетов современной оперной режиссуры Петера Конвичного. Смотреть очень занятно, такое режиссерское решение привлекает публику. Но есть одно но. Куда девать музыку Чайковского, которая рассказывает о другом? В ней слышны старина и спокойствие, а не бешеный ритм нашего времени, интонации князя, а не топ-менеджера.

Или другой пример, не из моей практики, а из знаменитой постановки «Русалки» Дворжака в Метрополитен Опера. Там есть яркий эпизод, когда отец русалки — Водяной, мифическое существо, приходит на бал к Принцу и горестно просит свою дочь вернуться в свой мир, ибо не будет Русалке счастья среди людей. Эта ария только тогда и производит впечатление, когда визуальный ряд совпадает с сюжетом. Она теряет свою прелесть, когда бал превращается в корпоративную вечеринку, а странное чудище становится пожилым мужчиной, попавшим из районов городской бедноты в бизнес-элиту.

Водный мир и мир людей настолько же далеки друг от друга, как мир богатых и бедных. Тебе просто не хватает сказки.

Да, наверное. Хочется сказочности, красивых костюмов, интересных декораций! Еще один пример — постановка «Парсифаля» в шведском Мальме. Режиссерская идея заключалась в том, что действие происходит не в древней Англии, как написано в оригинальном либретто, а во времена автора оперы Рихарда Вагнера. Своего рода театр в театре: идет репетиция спектакля, соответственно, артисты одеты в костюмы конца XIX века!

Лично я бы, конечно, предпочел, чтобы мой герой, рыцарь Грааля Гурнеманц, был одет соответственно его исторической эпохе. Но несмотря на эту разницу, действия всех артистов были согласованы с тем, что заложено в сюжете и музыке. Это нормально. Хуже, когда действия актеров противоречат музыке, сюжету оперы. И слава Богу, с такой вопиющей режиссурой я еще не сталкивался.


Фото: orpheusandlyra.tripod.com
Тарас Штонда в роли Гурнеманца на сцене в Мальме


В Большом театре ты работал с такими режиссерами, как Роберт Стуруа, Александр Сокуров и Темур Чхеидзе. Расскажи, пожалуйста, об этом опыте.

В постановке «Мазепы» Стуруа 2004 года действие было перенесено во времена сталинской эпохи. Кочубей — колхозник, Мазепа и Орлик — комиссары ЧК. Несмотря на отсутствие привычного антуража начала XVIII века, там были очень интересные мизансцены. Со Стуруа приятно работать. Он не будет требовать досконального повторения своих наставлений, если актер предложит что-то свое, и оно покажется режиссеру убедительным.

Когда же я вновь вышел в классической версии «Мазепы», - уже в Киеве - мне не хватало интересных режиссерских решений. Но несмотря на классичность нашей режиссуры, мне интересно вносить в роли то, чему я научился от знаменитостей - Роберта Стуруа, Александра Сокурова, Франчески Замбелло и других.

Твои впечатления от «Бориса Годунова» в постановке Сокурова в Большом театре?

Режиссерская концепция была непривычной для многих исполнителей. Идея Сокурова была в том, что Борис мучается не только от угрызений совести, но и оттого, что ни на секунду не может остаться один. Он все время находится под чьим-то неусыпным взором. Даже знаменитую сцену галлюцинаций Годунова наблюдали его бояре.

Вначале меня это шокировало, потом я внутренне согласился с его трактовкой. О сцене галлюцинаций «Уф, тяжело! Дай дух переведу...» Сокуров сказал: «Я хочу полностью уйти от шаляпинского стереотипа. Не нужно падать на колени и смотреть в угол, показывая рукой со словами «Вон... вон там, что там? Там, в углу... Колышется, растёт...!» Давайте играть так, будто все происходит в голове у самого Бориса — обхватите голову руками, будто эта галлюцинация произрастает, как раковая опухоль». За время, пока постановка «Бориса Годунова» шла на сцене Большого, я спел эту партию 15 раз.


Фото: operaandballet.com
Фото постановки Бориса Годунова Александром Сокуровым


На сцене Большого ты еще выступал в одной из любимых тобой опер Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда», поставленной Темуром Чхеидзе.

«Леди Макбет» так и не прижилась в репертуаре театра. На мой взгляд, Чхеидзе совершил очень существенную ошибку. Он допустил эклектику стилей: начал спектакль в реалистической манере, а затем вдруг стал использовать язык символов, понятный только самому режиссеру. Мне кажется, стилевая эклектика здесь недопустима. Единый язык спектакля не был выдержан, и в результате, зритель его не принял. Если бы опера была поставлена с использованием символов с самого начала, как это сделано в знаменитой постановке «Травиаты» с Анной Нетребко и Роландо Виллазоном, возможно, зрители бы и оценили такую режиссерскую концепцию.

В середине июня ты спел Вотана в вагнеровской «Валькирии» на Новой сцене Мариинского театра. За пультом был Валерий Гергиев — это твоя первая встреча с ним?

С Гергиевым я пел впервые. Впервые, к слову, столкнулся и с такой манерой дирижирования. Я пришел на оркестровую репетицию, намереваясь «ловить» руку Гергиева. И через несколько тактов понял, что этого делать не нужно. Он сказал мне: «Пойте, слушайте оркестр, старайтесь не спешить». Он всегда дает тебе возможность творить, и только если ты поешь не вместе с ним, он поднимает на тебя глаза. Пой и твори! Если он настаивает на своей музыкальной концепции, он чуть явственнее взмахнет рукой и посмотрит на тебя. Вот и все.

В одной из рецензий на этот спектакль была фраза о том, что приглашенный бас Тарас Штонда стал главной звездой этого вечера.

Это мнение одного из рецензентов, но все равно было приятно, что на оперных форумах меня многие хвалили и даже восхищались. Я действительно выступил хорошо. Но больше я горжусь тем, что сумел выучить эту партию за две недели.

Мне позвонили из Мариинки 27 мая и спросили, знаю ли я партию Вотана. Я честно сказал, что пел только третье действие. В ответ мне предложили приехать в Питер и выучить партию целиком, на месте. В Мариинке у меня было по пять часов уроков в день в театре, и два-три часа ежедневно я посвящал этой партии дома. За две недели я подготовил партию целиком на старонемецком языке. Тогда-то я с удивлением осознал, что мы не знаем своих истинных возможностей! Мы привыкли работать над партиями месяцами, по три часа в неделю. Оказывается, над партией можно работать 50 часов в неделю!

11 июня я уже пел оркестровую наизусть! Дороже похвал и оваций публики были слова Гергиева. Накануне спектакля я спросил у главного концертмейстера Мариинского театра: «Больше не будет репетиций с Гергиевым? Ведь мы прошли меньше половины оперы». И услышал в ответ: «Валерий Абисалович сказал, что вы — профессионал, и он вам доверяет!»


Фото: Предоставлено Тарасом Штондой

Отличается ли постановочный процесс в киевском театре и за рубежом?

Отличается, как небо и земля! Но не знаю, чей подход лучше, мне каждый по-своему нравится. Например, Большой театр частично перешел к западной системе, спектакли идут блоками, это уже не обычный репертуарный театр советских времен, к которому мы привыкли. Он стал работать, как Метрополитен Опера или Венская Штатсопер: на постановку каждого спектакля отдельно приглашаются дирижер, режиссер и солисты.

В итоге, получается так, что артисты, приезжающие на постановку спектакля, занимаются только им. Это огромный плюс для изучения партии. Артист полтора-два месяца сосредоточен только на своей роли, и к премьере спектакля он знает партию идеально, его действия доведены до автоматизма в мизансценах, и все это, конечно же, отражается на качестве постановок.

Кроме того, в таких проектах артист, потративший столько времени только на одну оперу, получает совершенно иное вознаграждение, чем в репертуарном театре, где он получает ежемесячную зарплату и небольшие доплаты за участие в спектаклях. Хотя, наверное, в родном репертуарном театре я чувствую себя более комфортно, потому что здесь больше простора для творчества. У нас нет такого бешеного ритма, и здесь я абсолютно свободно чувствую себя на сцене, так как у меня есть возможность импровизировать.

В твоей квартире нет ни одной твоей фотографии на стенах! И ты все время повторяешь, что не звезда, постоянно принижаешь собственные заслуги и достоинства. А факты говорят об обратном.

Да, у меня нет культа самого себя. Быть в профессии творческой, заниматься искусством и не считать себя талантливым — совершено невозможно. Артист, который не чувствует своего таланта, не нравится сам себе, не может рассчитывать на успех — он просто не сумеет увлечь публику. К своим 46 годам я уже достиг такой зрелости, что явственно ощущаю: мне дан талант.

Но это должно уживаться - и прекрасно уживается - со строжайшей самокритикой. Я постоянно себя безжалостно критикую, дабы добиться максимального качества исполнения. Постоянно исследую свое предыдущее творчество и стараюсь зафиксировать то, что мне понравилось, чтобы использовать в дальнейшем, а то, что не нравится — отсечь и не повторять. Сейчас для этого есть все технические возможности: у меня дома, например, больше трех сотен моих видеозаписей. И если я вижу, что идеал не достигнут, то совершенно честно признаю это и работаю дальше.

Очень показателен пример великой Марии Каллас, которая перед спектаклем настраивала себя так: «Я великая, неповторимая звезда, сейчас я покажу нечто такое, что публика не слышала еще никогда!» А после выступления она грызла себя: «Я могла спеть лучше!» Такой подход к искусству единственно верный. Многие знаменитые певцы — и Галина Вишневская, и Нестеренко, писали о том, что у артиста должна быть огромная уверенность в себе и мужество оценить себя критически после выступления.


Фото: zn.ua
Тарас Штонда в киевском Борисе Годунове


Билеты на оперные спектакли в Вене, Милане, Лондоне выкупаются за много месяцев до выступления. В Украине же зрители отдают предпочтение балету. С чем связано столь различное отношение к оперному искусству у нас, и на Западе, как ты считаешь?

Так исторически сложилось. Недаром в советские времена мы были «в области балета впереди планеты всей»: наша балетная школа подарила миру очень много звезд. В Европе же веками складывался прежде всего оперный культ. Билеты на оперные спектакли в европейских театрах очень дорогие, но несмотря на это раскупаются за полгода до спектакля. Опера — элитарное искусство, и в Европе очень высокая музыкальная зрительская культура.

Есть ли в Украине публика с высоким уровнем зрительской культуры?

Зрительской элитой я называю оперных поклонников, но в отличие от Запада, это далеко не самая обеспеченная часть населения. Это довольно узкая прослойка — на весь Киев лишь несколько сотен настоящих фанатов оперы и меломанов. И есть еще несколько тысяч людей, который ходят в оперу время от времени.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Елена С.
Модератор
Модератор


Зарегистрирован: 12.05.2003
Сообщения: 17164
Откуда: Москва

СообщениеДобавлено: Пт Окт 25, 2013 10:35 am    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Номер ссылки| 2013073203
Тема| Опера, БТ, Персоналии, Динара Алиева
Авторы| Ругия АШРАФЛИ
Заголовок| Динара Алиева: «Уютнее всего человеку дома, а я считаю своим домом Баку» - ФОТО
Где опубликовано| Информационное Агентство "The First News"
Дата публикации| 20130703
Ссылка| http://www.1news.az/interview/148/20130703100307129.html
Аннотация| Интервью

Гость рубрики «Наши за рубежом» - известная оперная певица, заслуженная артистка Азербайджана, солистка Большого театра Динара Алиева.



- Для начала расскажите о наиболее важных для Вас событиях последнего времени.

- В апреле у меня состоялся дебют в Берлине (Deutsche Oper Berlin), где я исполнила партию Виолетты в опере Верди “Травиата”. А буквально на днях я вернулась из Мюнхена, где дебютировала в театре Bayerischen Staatsoper (Баварская государственная опера), исполнив партию Джульетты в опере Оффенбаха "Сказки Гофмана". В постановке участвовали всемирно известные оперные певцы, такие как Джузеппе Фильяноти, Кэтлин Ким, Анна Мария Мартинес и др.

- Как часто Вы бываете на гастролях?

- Довольно часто... График достаточно плотный.

- А когда можно будет вновь услышать Вас дома?

- Сразу как пригласят (улыбается). Полагаю, многое здесь зависит от руководства театра, филармонии и Министерства культуры и туризма Азербайджана.

- Что привело Вас в Большой театр?

- Пришло время совершенствоваться, расти, достигать новых высот и добиваться мирового признания. Ведь ни для кого не секрет, что спеть в Большом театре - мечта любой певицы (певца), не говоря уже о том, чтобы стать солисткой этого знаменитого театра. Моя мечта сбылась. Но у этой медали есть и оборотная сторона. Выступать в главном театре страны и представлять его во всем мире - очень ответственная задача.



- Какой уголок театра для Вас самый любимый?

- Сложно сказать. В театре все пронизано атмосферой волшебства, везде чувствуешь себя как в сказке. Но, наверное, все-таки сцена. Хотя иногда приятно посидеть и в зрительном зале.

- Расскажите о своей жизни до переезда в Москву?

- Окончила школу имени Бюль-Бюля по классу фортепиано, потом - консерватория (класс выдающейся певицы Хураман Касимовой), два года была солисткой Азербайджанского драматического театра оперы и балета имени М.Ф.Ахундова. А затем, как говорил Остап Бендер, поняла, что “меня ждут великие дела" и поехала покорять Москву. Не хочу забегать вперед. Сейчас моя жизнь всецело связана с Москвой, где я живу и работаю. За последние пять лет поступило много предложений от нескольких ведущих театров Европы, но я пока не тороплюсь принимать кардинальные решения. Считаю, что к этому надо подходить ответственно и взвешенно.

- Ваши родители связаны с миром музыки. Полагаю, это оставило неизгладимый след?

- Да. И родители, и бабушка с дедушкой - все имели отношение к музыке и сцене. Безусловно, это повлияло на мою жизнь и в некотором смысле предопределило мой выбор.

- Что, на Ваш взгляд, необходимо для того, чтобы достичь успеха на оперном поприще?

- Пожалуй, одного таланта недостаточно. В любом деле для достижения успеха необходим кропотливый труд. Нужно работать настойчиво, самоотверженно, с полной самоотдачей, верить и идти вперед. Только так приходят успех и слава.

- И все же… в вашей карьере был элемент случайности? Как вообще соотносятся труд и везение в карьере артиста?

- Случайность? Скорее, нет. Все, чего я добилась на сегодняшний день - это скорее закономерность, награда за упорство и готовность побеждать. А труд и везение - понятия неотделимые друг от друга. Взять, к примеру, успешных людей, которых называют везучими... Они ведь работают намного больше и усерднее других. Вряд ли кто-то из них добился успеха, лежа на диване. Так что, я считаю, что везение лишь конечный результат постоянной работы.

- А Вы сами не собираетесь заняться преподаванием?

- Есть такое в планах. Я хотела бы иметь свою школу, но это чуть позже (улыбается). Хотя ко мне сейчас обращаются многие с просьбой прослушать и позаниматься. Но, к сожалению, у меня на это пока нет времени...

- Чтобы сохранить форму, оперным певцам приходится придерживаться строжайшей дисциплины. Как с этим обстоит дело у Вас?

- Как правило, перед спектаклем я никуда не выхожу. Еcли это гостиница, значит, я остаюсь в номере и отдыхаю, не ем соленого и не пью холодного, стараюсь поменьше разговаривать и т д.

- На чей концерт Вы бы пошли с удовольствием? Речь не только о классическом вокале…

- По мере возможности стараюсь не пропускать концерты великих оперных певиц, таких как Джесси Норман, Рене Флеминг, Анджела Георгиу и многих других. Люблю джазовую музыку.

- Над какими проектами Вы сегодня работаете? Где выступали в последнее время, что запланировали на будущее?

- В настоящее время готовлюсь к выступлению на 25-м международном фестивале "Кольмар" во Франции с программой "Верди-Гала" в сопровождении оркестра Владимира Спивакова. Это - сольная программа, включающая в себя только арии Верди в честь 200-летия со дня рождения композитора. Далее у меня запланированы сольный концерт в Обычном доме в Праге, запись очередного альбома, а также подписан ряд контрактов с ведущими европейскими театрами, включая Венский, где я участвую в постановке “Евгения Онегина”, Баварский оперный театр в Мюнхене (“Травиата”), Дойче опера и др.

- Вы испытывали когда-нибудь страх сцены?

- Страх - нет! Только волнение. Я считаю, что если боишься сцены, то артистом и музыкантом вряд ли сможешь стать. Когда я выхожу на сцену, то забываю обо всем и просто живу и творю.

- Судя по всему, Вы сильный человек. А что Вас поддерживает в трудную минуту, в чем Вы черпаете силы?

- Я постоянно обращаюсь к Всевышнему. Каждый день. Неважно, есть ли у меня сегодня спектакль или нет… Я просто живу с верой в Аллаха.

- Как часто Вам удается посещать театр или бывать на концерте в качестве слушателя?

- Стараюсь посещать все самое интересное.

- Вы любите поэзию? Что вы любите читать?

- А кто не любит поэзию? Очень люблю Цветаеву, Ахматову, Пушкина.
“Унесенные ветром” - одна из моих самых любимых книг.

- Удается ли Вам путешествовать для души, чтобы посмотреть города?

- Конечно. Иногда все же удается вырваться, хотя хотелось бы почаще.

- В какой стране Вы чувствуете себя уютнее всего?

- Я - человек южный, избалованный теплом, и меня подсознательно тянет к солнцу. Очень люблю Италию... Но уютнее всего человеку дома, а я считаю Баку своим домом. Он для меня самый родной, самый теплый и самый уютный.

- Вы замужем?

- В моей личной жизни все хорошо…

- Вы на протяжении многих лет успешно представляете Азербайджан за рубежом. В чем заключается ваша миссия?

- Мне приятно осознавать, что после моих концертов у людей появляется интерес к культуре моей страны, меняется отношение к ней. Я стараюсь достойно представлять Азербайджан в мире не только как певица, но и как человек, в повседневной жизни. Буду стараться и в дальнейшем прославлять свою страну – она достойна самого лучшего!


- И последний вопрос. Что Вы можете пожелать нашим соотечественникам, живущим в различных уголках мира?

- Я бы пожелала им обрести покой и почувствовать себя дома там, где они оказались по тем или иным причинам. И, конечно же, - счастья!



Другие фотографии по ссылке
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов Балет и Опера -> Газетный киоск Часовой пояс: GMT + 3
Страница 1 из 1

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах


Яндекс.Метрика